Третье воплощение Даосторга беззвучно отступило назад и стало медленно вынимать из ножен меч, на лезвии которого плясало недоброе жёлтое пламя. Клинок еле слышно шелестел о ножны, как сухая трава на осеннем ветру. От этого звука мурашки бежали по коже. Внезапно оцепенение спало, и Брелов стал пятиться назад, не выпуская короля Свиртенгралля из виду, вцепившись в него глазами. В тот момент ему припомнилось странное четверостишие, авторство которого приписывалось летописцами Адальира самому же Гиртрону. Когда-то Силий поведал и ему эти слова:
— Nunquam petrorsum, semper ingrediendum![29] — пробормотал Брелов, словно пытаясь воодушевить и подбодрить себя, но на этот раз слова ему не помогали, ноги, не подчиняясь разуму, сами пятились.
Гиртрон не торопился, понимая, очевидно, что Брелову некуда деться. Он медленно и абсолютно бесшумно, но неотвратимо наступал на свою очередную жертву, и от этого беззвучия у Брелова словно бы лопались барабанные перепонки. Казалось, что его безжизненный шлем-череп усмехается, предвкушая расправу над надоедливым смертным. Музыканта обуял чудовищный страх, один вид Гиртрона заставлял все мускулы волевого лица Брелова искажаться и танцевать в гримасе ужаса. Брелову уже некуда было отступать, он вжался спиной в земляную стену в том месте, где из трещины лился солнечный свет, но она была слишком мала, чтобы он смог протиснуться на поверхность. Он одновременно ощущал спиной и лёд каменных сводов, и жар солнечного луча, проникающего в это подземелье и обжигающего его тело.
Гиртрон приблизился уже вплотную. Брелов чувствовал его огненное дыхание, паром вырывающееся из забрала, и видел, как струится голубоватая ледяная дымка из складок его плаща. Мысли Брелова стали путаться, а перед глазами всё поплыло, он уже с трудом стоял на ногах и еле удерживал свой верный меч. Бросить оружие ему не позволяла лишь возобладавшая над растерянным разумом злоба — он давно сроднился со своим мечом, не слабее, чем Гиртрон со своим, и физически не мог отпустить его.
Гиртрон сочетал в себе лёд и пламя, он соединял несоединимое, он владел силой огня и мощью северного урагана, словно яд, он проник во все жилы Брелова и пронизал его плоть, а теперь отравлял рок-музыканта изнутри. Сквозь дымку одурманенного взгляда, Брелов различил занесённый меч, лезвие которого окутывало недоброе лимонное пламя, когда его тело поплыло куда-то вверх.
— Сила древнего стремления! — пробормотал Брелов, отключаясь.
Дурман как ветром развеяло, это кто-то ухватил Брелова за ворот сзади и теперь тащил сквозь землю на поверхность. Теперь перед его глазами проносился только грунт, скрывший Гиртрона и его занесённый меч…
Очутившись на поверхности, вырванный из кошмарного помрачения, Брелов упал на сухую траву и увидел в небесах сверкающее солнце. Он беспомощно шарил глазами по округе, ища того, кто вытащил его из катакомб и вдруг увидел над собой сосредоточенное женское лицо. У неё были белые волосы, алые губы и большие голубые глаза, которые глядели на рок-музыканта странным одурманивающим взглядом, какой бывает только у красивых, голубоглазых женщин. Казалось, она чуть косит, но это делало её образ лишь притягательнее. Голову женщины покрывала светло-зелёная накидка, а за спиной сверкал золотой лук. Это была та самая голубоглазка из трактира в Гленнвилле, что угостила их малиновым вином и тем самым указала на врага.
— Кто ты?! — пробормотал Брелов, протягивая к незнакомке руки и пытаясь ухватить её за одежду, но он ещё не до конца освободился от чар Гиртрона и не мог скоординировать свои движения, они выходили размашистыми как у пьяного. Он хотел было ухватиться за край накидки своей спасительницы, но неловко промахнулся и, не успев встать, вновь повалился на землю.
Девушка на это лишь усмехнулась и исчезла из поля зрения рок-музыканта, на прощание, махнув краем своего зелёного плаща, который заслонил на миг колющее взгляд солнце.
Брелов перевернулся на живот и в панике стал озираться, лишь нащупав рукоять своего меча, он успокоился и стал подниматься на ноги.
