Нам ничего не оставалось, как ждать. Прошло часа два, и вдруг мы заслышали вдали рокот мотора: сверху в нашу сторону спускалась какая-то машина. Вскоре она подъехала ближе, это был небольшой грузовичок, который затормозил рядом с нами. Из кабины вышел человек, улыбнулся при виде наших печальных физиономий, открыл, не дожидаясь приглашения, капот и осмотрел мотор. Потом спросил, откуда мы едем и на каком языке говорим. «Ага, на французском! — воскликнул он. — Идите к доске!» Это были единственные слова, которые он запомнил из школьных уроков французского. Порывшись в своем багажнике, он достал сумку с инструментами, снял наш карбюратор и начал обследовать его со всех сторон, продувая отверстия. Время от времени он обращался ко мне с той же фразой «Идите к доске!», неизменно разражаясь громким хохотом. Атмосфера сразу разрядилась. Нашего спасителя звали Аугусто. Закрыв капот, он попросил меня помочь толкнуть машину ближе к склону. Мотор должен был завестись на спуске. Таким образом, нам ничего не оставалось, как ехать назад, в Тустепек. И в самом деле, о чудо, мотор тут же заурчал, и мы проехали следом за нашим благодетелем до ближайшего городского автосервиса. Там с ней еще немного повозились, после чего опростали бензобак и залили в него «супер», тогда как до сих пор мы ездили на обычном бензине. «Теперь можете смело подниматься на перевал», — сказал нам механик на прощанье.
Я поблагодарил Аугусто и попытался сунуть ему в руку несколько банкнот, которые были отвергнуты. Он проводил нас к большой красивой вилле, окруженной парком, позвонил в дверь и спросил у открывшей дамы, не разрешит ли она поставить у нее на ночь нашу машину. Дама, без лишних слов, показала нам отдаленный уголок парка, засаженный соснами, пальмами и бананами. Жюли начала хлопотать, устраивая бивуак.
Уже стемнело, когда я попросил нашего гида подвезти меня к лавке, где купил манговый сок и кое-какие припасы. Вернувшись, я увидел, что Жюли и Люк уже крепко спят в машине, наверное, переживая во сне все события этого знаменательного дня. Я и сам был измотан до предела. Вынув наш радиоприемник, я переключил его на короткие волны и поставил на крышу трейлера. Небо сверкало звездами. Именно здесь, в Тустепеке, хрипящий транзистор объявил мне о том, что президентом Франции выбран Франсуа Миттеран. Я взглянул на часы. Было 10 мая 1981 года. Мне до сих пор помнится доносившийся сквозь помехи голос Миттерана, одновременно взволнованный и уверенный; новый президент заявлял, что отныне «мы будем говорить на другом языке». В Париже царило настоящее безумие. Огромная толпа двигалась к площади Бастилии, скандируя имя Миттерана. Никогда еще, с мая 68-го года, страна не видела такого дружного народного ликования. Надежды на перемены к лучшему были так же велики, как и само событие. Впервые за все путешествие я затосковал по Европе. Как же мне хотелось шагать в этой толпе, принимать участие в этом торжественном празднестве! Я бесцеремонно растолкал Жюли. «Что… что еще стряслось?» — сонно спросила она. «Миттеран! Это Миттеран!..»
Проснувшись утром, мы пошли поздороваться с нашими хозяевами. Дама, открывшая нам дверь накануне, завтракала вместе со своим мужем. Он говорил по-английски и сказал, что приятно поражен нашим приездом в Тустепек, — это, мол, большая честь для их города. Жюли поведала ему о наших злоключениях, теперь уже смеясь над своими нелепыми страхами. «Да, страх тем и опасен, что возникает внезапно и лишает человека способности защищаться», — ответил он и добавил, что Жюли была не так уж неправа, выказывая беспокойство, особенно по поводу наших номерных знаков. Индейцы — и это вовсе не пустые россказни — готовы на все: на грабежи, насилие, похищение детей. Они живут у себя в горах в полной изоляции, действуют совершенно безнаказанно, и никто не осмеливается их трогать. В общем, если мы по-прежнему намерены ехать той же дорогой в Оаксаку, он рекомендует нам быть крайне бдительными. Жюли испепеляла меня гневными взглядами, как будто именно я населил эти непроходимые леса свирепыми аборигенами.
