Вангели хотел, чтобы эти слова оказались только шумом водопада. Или грохот исказил шепот Анны? Пусть так.
Она чуть качнула головой:
– Кристиана нет здесь.
– Почему?
Она посмотрела прямо в его душу. Расколотую на куски. Взорванную ненавистью.
– Ты знаешь.
– Нет! – Он судорожно втянул воздух, закрыл глаза и прошептал: – Нет, Анна… Неужели это правда… Лучше бы он умер!
Когда Вангели вновь открыл глаза, круглое призрачное лицо Анны оказалось совсем близко – так, что он вздрогнул.
– Ты можешь его спасти, Александру.
– Как? Его ничто не спасет. – Вангели покачал головой. – Он же…
– Он жив.
– Жив?!
– То, что ты видел, – совсем иное. Кристиан не стал нелюдимцем. Пока еще. Ты можешь – слышишь? – ты, его отец, ты можешь спасти его! Александру, спаси нашего мальчика. Не дай ему умереть. Я прошу тебя.
– Что, – он судорожно сглотнул, – что мне надо сделать?
– Верни ему то, что спасет его. В башне над пещерой. Я пойду за тобой. Иди.
– Откуда ты знаешь?
– Вам кое-кто помогает.
И хотя Анна была мягкой женщиной, иногда что-то в ее глазах, в голосе, в жестах заставляло Вангели полностью менять решение. И мэр Александру Вангели, самый опасный человек Китилы, повиновался.
– Не оборачивайся, – прошептала она за спиной. – Чтобы ни случилось. Иди вперед.
И он шел. Шаг за шагом, зажимая раненый бок.
– Зачем ты это сделал? Ты что, не слышал, что сказал Йонва? Не слышал, что ни в коем случае нельзя оборачиваться?! Не слышал?
Из пещеры выскочила взъерошенная Санда, кулаками размазывая слезы по красным щекам, и за ней вприпрыжку выбежал Ворона. Девушка резко развернулась и заорала так, что на белом горле вздулись вены:
– Если бы ты знал, чего мне это стоило! Если бы ты знал, Раду! Он же не хотел уходить со мной, он же забы-ы-ыл… – девушка подавила всхлип, – он забыл меня! Свою собственную дочь! Ты бы знал, как трудно было заставить его вспомнить! Я думала, сама все забуду, думала, засну там и умру в этой проклятой пещере!
Она в ярости топнула ногой. Раду опустил длинные руки, и кисти его висели вдоль тела мертвыми белыми рыбинами.
– Что случилось? – тревожно спросил Вик. – Эй?
– Зачем? Зачем, Раду? Ты же слышал: оборачиваться нельзя, зачем ты?..
– Прости, я просто…
– Он же шел за мной! Прямо позади! Он шел! Мой папа, он…
– Но там были другие тени…
– И что? Мне нельзя было оборачиваться! Ты что, не понял?! – Санда сорвалась на визг, а потом разразилась рыданиями, причитая: – Я бы вывела его… осталось совсем чуть-чу-у-уть… Он ушее-е-ел… я повернулась, и он уше-е-ел… Я звала, а другие тени… не пустили меня обратно!..
Девушка закрыла лицо руками, трясясь в горестном плаче, но только Раду коснулся ее, она отскочила в сторону.
– Я тебе сказала оставаться здесь! – рявкнула Шныряла. – Зачем ты…
Раду мельком взглянул на Дику и ничего не ответил.
– Раду! – Санда смотрела на него в упор, словно впервые видела. – Скажи мне: зачем?
– Ну, Пташка…
– Не называй меня так!
Ворона сжал губы и сглотнул. Девушка поглядела на него с небывалой яростью, обвела горящим взглядом Змеевика и Дику, задержалась на Йонве и вдруг, охваченная внезапной мыслью, широко распахнула глаза. В секунду она была уже возле Раду, левой рукой сгребла его рубашку на груди, а правой полоснула ткань снизу вверх ножом. Ворона вскрикнул, его руки рефлекторно дернулись к оголенной груди, но все уже увидели.
Под левой ключицей Вороны темнел черный месяц.
– Вот же зараза! – заорала Шныряла. – Ты раб Смерти!
Йонва дернул слепой головой, и его белые глаза распахнулись.
– Послушай, – затараторил Ворона, – Санда, это не то, что ты думаешь…
– Да? А что я должна думать? Раду, да ты же…
Ворона часто задышал, обвел взглядом всех присутствующих и стиснул руки на груди.
– Да, да, я ее раб! Но послушайте меня…
– Заткнись! – рявкнула Шныряла.
– Говори, – приказал Змеевик сквозь зубы.
Ворона заломил руки и весь обратился к Санде:
– Санда… пожалуйста. Подними глаза. Посмотри на меня.
Он сделал шаг вперед. Маленький. Девушка вздрогнула, но не отступила. Затем не выдержала и посмотрела на Раду.
Она никогда не видела лица Вороны таким – оно словно оледенело и в нем застыло что-то… такое, чего Санда не замечала прежде.
– Знаешь, зачем я пошел в Макабр? – Раду отвернул рукав рубашки. На запястье чернела татуировка «12.12.12». – Двенадцать часов ночи двенадцатого декабря. День, когда я оказался на кладбище. Год назад. Ничего не помнил, будто кусок мяса внезапно прозрел и такой: «Черт, я что, существую?» Никто не знал моего имени. И за белые волосы и кожу меня прозвали Вороной. Белой Вороной, да… Шарился тут и там. Ходил в город, пытался выяснить: кто я? И эти цифры. Двенадцать. Двенадцать. Двенадцать. Знаешь, как мертвецов поначалу тянет к живому? – Ворона гулко сглотнул. – Будто мне сердце вырезали, и теперь чего-то не хватает. – Раду ткнул между ребер. – Знаешь, пока ты жив, оно как бы всегда есть, и ты знаешь, что так будет и дальше. А у меня – бац! – и нету. Нет, сердце бьется, но… я говорил не о нем. Ты поняла.
