После обеда «Глазго» снова пришел в курительную навеселе. Он‑таки своего добился и втянул нас всех в спор, заявив: «Уинстон. Какой в нем прок? Политический авантюрист. Он хоть в чем‑нибудь преуспел?» По–моему, старый У. был шокирован, возможно, даже не столько высказыванием, сколько невозмутимостью остальных пассажиров. Перед приходом «Глазго» У. время от времени делился приятными для него воспоминаниями: о лучшем ресторане в Каире, о том, как варят кофе на Кавказе, о растущем в Индии благоухающем по ночам цветке — он сидел в потрепанной мягкой шляпе, с обвязанным вокруг горла шарфом (шарф, думаю, был албанский). «Глазго» с жаром принялся восхвалять диктатуру и ругать демократию, и тут неожиданно мягко вступил У.: «У меня есть письмо Авраама Линкольна к моему деду. Мой дед сердился на Линкольна за то, что он не принял закон против рабства незамедлительно. Последнее предложение в ответе Линкольна было такое… — Голос У. зазвучал нежно, проникновенно: — Люди сами должны решать, иначе как нам возвыситься над королями?»
Четвертый механик прыгнул за борт и, очевидно, попытается добраться до Эйре. Он задолжал десять фунтов экипажу, и его лишили выпивки до тех пор, пока не расплатится. Сколько странных драматических случаев на корабле. В мое прошлое плавание — на германском пароходе из Веракруса — кок покончил с собой, чтобы не возвращаться на родину. Это было в 1938 году. Корабли вокруг нас не входят в конвой. Завтра утром идем к месту сбора, но, если будет туман, встреча может не состояться, а следующей придется ждать несколько недель.
14 декабря.
Сегодня с девяти до четырех часов штормило, и к пяти меня начало мутить. Не могу писать. Мы вышли из залива и присоединились к цепочке из семи судов. Наблюдения за подлодками с 9.00 до 10.15, вахта у пулемета с 10.15 до 11.30, потом после довольно скудного ленча сменил кого‑то у пулемета с 1.00 до 1.30. На последней вахте сильный ветер и гололед. После вахты никак не мог согреться. Отлеживался. К пяти часам на море стало потише, идем мимо Бьюта к Гриноку, очевидно, чтобы встретиться с остальными судами конвоя. С одного борта виден ярко–коричневый вереск, а с другого — буйный, пылающий за холмами закат. Отблеск заката на крыльях чаек. Бросили якорь и ждем. Немного поработал над «Британскими драматургами». Как бы то ни было, еще одна ночь в безопасности и в пижаме. Радио в каюте стюарда неистовствующий смеходром: восклицания комиков, отвратительный механический смех. В полночь снова тронулись в путь. Читаю «Герр чародей» Сары Гертруды Миллин.
15 и 16 декабря.
Оба дня штормит. Скорость не больше четырех узлов — встречный зюйд–вест. Оба дня мучит морская болезнь. Во вторник во время дневной вахты над конвоем низко прошел самолет, и с другого корабля его обстреляли из пулемета. Самолет был наш, но пулеметчик с военной точки зрения был прав. Нашим самолетом запрещено пролетать непосредственно над конвоем. Ни в тот, ни в другой день ничего не писал. Старина У. взял с собой запас овалтина и никогда не забывает принять его на ночь.
18 декабря.
Единственный погожий день, и снова штормит. В 10 часов утра в каюте старшего стюарда собралась небольшая компания; сидели до 12.20, когда я ушел на вахту. Второй механик играл на рояле, интендант пытался петь, а второй стюард приготовил, как он выразился, трехпенсовые коктейли (ром с молоком) и, водрузив на голову свою боевую жестянку, прочитал патетический монолог.
После ленча воцарилась тишина, и старина У. принялся тихо рассказывать о Генри Джеймсе и его брате Уильяме, о том, как он сидел в одной ложе с Генри и супругой раджи Саравака на той злополучной премьере «Ги Домвиля» 1. Наблюдения за подлодками отменили, так как идем в середине конвоя.
1 Я точно помню, как У. рассказал нам об этом, но по утверждению Лейона Идела, Джеймс не присутствовал на премьере, а появился за кулисами лишь после того, как упал занавес.
Старший стюард рассказал мне, что ночами ему очень тревожно: это его первое плаванье после того, как их корабль торпедировали, а его теперешняя каюта в точности такая же, как в прошлый раз. Второй стюард, слегка тронутый, уже три раза торпедировался, но цыганка нагадала ему, что четвертого — не будет. У. рассказал забавный случай с Гертрудой Стайн: на одной из лекций ее спросили, почему она так ясно отвечает на вопросы и так туманно пишет. «Если бы Китсу задали вопрос, как вы думаете, он бы ответил на него «Одой греческой урне»?
19 декабря.
Второй стюард тронутый, — судя по его словам, во время прошлой войны два года провел в плену в Сибири. Не понимаю, как это возможно. Поэтому, говорит он, у него и брюшко.
