С интересом рассматривал великий гангстер двух незнакомых ему прежде представителей человеческой фауны. Он спрашивал, а они рассказывали ему о белых городах и золотых песках, об аромате апельсиновых плантаций и о розовых горах, о веселых мужчинах и прекрасных женщинах. И конечно, гангстер задавал точные вопросы, а они правдиво отвечали, что многого у них нет, а если честно, то почти ничего нет и много чего нужно, но в особенности — оружие, а деньги они достанут… Они много пили в тот вечер, и что-то произошло за тем столом, искра какая-то пробежала, а может быть, хозяин жизни и смерти позволил себе расслабиться и крепко набраться в компании этих двух молодых людей, которых ему больше не придется встретить и которые, как подсказывали ему опыт и интуиция, ничем не были ему опасны. Скорее всего, тот пьяный разговор был сродни разговору в тамбуре вагона с незнакомым попутчиком, когда наружу без страха, что этим воспользуются, и без опаски, что это напомнят, выходят самые темные, горькие, заветные слова.
И произошло неожиданное: большое лицо хозяина американских портов пришло в движение. Оно было медленным, ибо непривычные к такой работе лицевые мускулы затруднялись ее производить. А когда тяжелые складки кожи траурно опустились вниз, а кудлатые брови выстроились печальным домиком, то из темных, как сицилийские маслины, глаз одна за другой полились слезы. Они катились по черно-синим складкам щек и, обходя широкий тяжелый подбородок, падали на розовую шелковую рубашку. Потрясенные израильтяне молча слушали сдавленные рыдания, глядя на темное пятно, расплывающееся на розовом шелке. Оцепенело следили они за тем, как, отрыдавшись, гангстер полез в карман, достал платок, утер мокрое лицо и громко высморкал большой покрасневший нос. Потом он сунул платок в карман и поднял на них жалобные собачьи глаза.
«У меня есть абсолютно все, что я хочу, — сказал он, разведя в стороны костистые кисти рук. — Я могу купить все, что пожелаю. Понимаете? Все. Я испытал в своей жизни все, кроме одного… — И, беспомощно уронив руки на скатерть, повторил: — Кроме одного. Понимаете, — его голос дрогнул, — я никогда не любил. Никого. Никогда. Я не знаю, что это такое. Я готов заплатить любые деньги, чтобы испытать это. Поймите. Я многое видел. Я знаю, что нет ничего острее, безумнее и прекраснее, чем любовь, но я… Я много раз пытался, и у меня никогда ничего не получалось. — Он снова достал платок. — Я самый, понимаете, самый несчастный человек в мире…»
Мы услышали эту историю через шестьдесят лет после того, как она произошла. Тедди — великого строителя Иерусалима — уже нет на свете. А Эфраим — вот он, пьет с нами водку и печет блины. Он хорошо знает, что такое деньги. Как любой человек, собственным трудом сколотивший свои миллионы, он знает им цену, и поэтому мы склонны доверять его суждениям, и в частности — тому, что две самые важные в жизни вещи — дружба и любовь — за деньги не покупаются. А если покупаются, то и называются они по-другому. И когда Эфраим, бывавший и миллионером, и нищим, сколачивавший капиталы, терявший их и снова взлетавший на вершину финансового благополучия, на вопрос, сколько денег нужно ему для счастья, отвечает: ровно столько, сколько есть в кармане, — мы верим ему, ибо он знает, о чем говорит. К сожалению, немногие способны разделить эту точку зрения, а жаль — счастливых людей было бы больше. А еще не преминем упомянуть: в возрасте девяноста пяти лет он пережил бурный, но, увы, короткий роман с одной тридцатилетней особой и сейчас чудовищно расстраивается оттого, что он закончился, — счастливый человек!
Да, чтоб не забыть: оружие в Израиль прибыло.
Теперь вернемся мы к евреям, которые ищут деньги, и вспомним жизнеутверждающую песню нашей молодости с замечательным припевом:
Смеялись евреи или нет, нам неизвестно. Скорее всего — нет. Но вот хотеть они хотели и искать они искали. И результат не заставил себя ждать. Они их таки нашли. И не где-нибудь, а у самого знаменитого богача XIX века. Что тут произошло, какая муха укусила барона Эдмона де Ротшильда — тайна сия велика есть, но влип он в сионистское дело по самые уши.
Все началось с того, что Ротшильд дал слабинку, поддавшись на речи некоего Иосифа Фейнберга, который клянчил деньги на свой поселок Ришон ле-Цион. А коготок увяз — всей птичке пропасть. Барон и пропал. Сперва Ришон, потом Зихрон-Яаков, Биньямина, Пардес-Хана, Гиват-Ада… И не просто деньги он давал: его волновало и заботило абсолютно все, касавшееся того, что Эдмон де Ротшильд любовно называл «мои колонии».
