Кстати, именно при участии Ротшильда родилась блестящая идея, как евреям в очередной раз обмануть Господа Бога, или, другими словами, — и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Ибо по прошествии шести лет после того, как деньги, посеянные бароном в сухую землю Палестины, стали прорастать деревьями, овощами и фруктами, раввины заявили, что посевы и все другие работы следует немедленно остановить, так как наступает год «шмиты», когда земля должна отдыхать. И ни помыслом, ни тем паче делом нельзя мешать этому. А тот печальный факт, что все усохнет, ну так ежели Господь не повелит, то не усохнет. Барон пытался было что-то лепетать, но разве кто-нибудь его услышал? Хотя слушали и даже вежливо ответили: любой, кто поспособствует нарушению «шмиты», будет отлучен от иудаизма. Но на то барон и был гением, чтобы решать нерешаемые вопросы. Он поговорил с великим религиозным авторитетом рабби Исааком Эльхананом из Ковно, и тот издал постановление о том, что еврею свою землю в этот год обрабатывать нельзя, а чужую — можно. После чего всю землю тут же продали арабам. Но конечно, не всерьез, а понарошку, и не насовсем, а на год. И евреи снова стали трудиться как пчелки, но уже на временно чужой и разрешенной для труда земле. Этот гениальный ход находит себе применение и сегодня: на каждый Песах, дабы Бога не прогневать, весь государственный запас пшеницы и всего столь же запретного на эти дни продается специальному арабу, а через неделю выкупается.
Эдмон де Ротшильд вложил в эту землю миллионы и миллионы денег, свой творческий гений, обширную душу, незаурядный ум, а потом и себя самого. Он похоронен в Зихрон-Яакове.
Меж тем, пока барон метал деньги в Палестину, в Европе тоже не дремали. В Германии евреев немножко громили, в Российской империи тоже, а во Франции вдобавок ко всему осудили офицера Генерального штаба Дрейфуса. За шпионаж, что повлекло за собой чуть ли не гражданскую войну. Большинство французов Дрейфуса осуждали. Не потому, что он был шпионом, а потому — что евреем. Их называли антидрейфусары. Но были и оригиналы, которые за Дрейфуса вступились — мол, не виноват он. Крик поднялся страшный. Больше всего шуму наделал Эмиль Золя, который, опубликовав знаменитую статью «Я обвиняю», удрал от народного и правительственного гнева за границу. На всякий случай.
Для тех, кто не в курсе: бедняга Дрейфус был чист, как слеза младенца. Это было известно с самого начала, но выяснилось потом. Впрочем, что бы там ни было и несмотря на всю поднятую шумиху, дело Дрейфуса не стоит преувеличивать: оно было не более чем экзотической пряностью во французском консоме, которое весело булькало на ярко горящем огне belle epoque — прекрасной эпохи. Недавно введенное освещение превратило метафору «город огней» в реальность. Париж веселился. Пенилось золотистое шампанское в хрустальных бокалах знаменитого ресторана «Максим». В танцевальных залах Монмартра взлетала к потолку подброшенная новомодным канканом кружевная пена нижних юбок. Ренуар заселил бульвары своими кошечками. Скользящими пассажами Дебюсси рассыпались струи фонтанов и порхали на сцене Гран-опера кружевные балеринки Дега. До Катастрофы, до удушающих газов, до изувеченных тел еще оставалось время, но все равно, словно предчувствуя неизбежный конец, торопясь дожить, дочувствовать, довеселиться, бенгальским огнем полыхал последний акт прекрасной эпохи.
Однако, разумеется, были люди чужие, как говорится, на этом празднике жизни. В первую очередь — те, кто его обеспечивал. Те, кто добывал уголь и выплавлял сталь, те, кто работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы дама высшего света (или полусвета) могла закутать свои нежные плечи в кисейную шаль, чтобы не оскудевал роскошный стол, чтобы было из чего строить элегантные особняки, чтобы в достатке были мрамор и дерево для стильной мебели. И тех сюда, конечно, отнесем, кто это создавал: строил, резал, готовил, шил. А еще были негры, индусы, китайцы — не люди, а живые механизмы для работы. И наконец, были евреи. Среди них случались те, кто снимал пенки этого кипящего праздника (все те же Ротшильды, к примеру), чье богатство и власть вызывали зависть и ненависть. И была огромная масса нищих, задушенных чертой оседлости евреев на огромных просторах Российской империи.
