– Слезами, девка, горю не поможешь. – Даная Тихоновна села рядом с племянницей на постель, взяла ее за руку. Руку Анютка выдернула, но, когда тетка обняла ее за плечи, с отчаянным «ы-ы-ы-ы-ы!!!» уткнулась в обширную Данаину грудь. – Уходила б ты от него, от Гришки своего, вот что… – задумчиво сказала Даная. – Чего ради ты на нем виснешь, что ты от него видала, а? Пять лет об тебя ноги вытирал! В твои-то годы так себя не любить!
– Не мо-гу без не-го…
– Отчего ж не можешь? Живешь же второй месяц – и цела, и в добром здравии! Ты меня слушай, я плохого не посоветую и тебе одного добра желаю! Если с этим князем себя по-умному повести – он и жениться может! И очень даже просто!
– Сказки сказываете! – Анютка наконец справилась с истерикой и встала. Сухо попросила тетку: – Полейте мне, я уж опаздываю. Из-за вас теперь с красным носом приеду.
– Тьфу, дура! – плюнула Даная Тихоновна. Подойдя к умывальнику, взяла с него обливной кувшин, гневно потрясла им. – Ну, помяни мое слово: прогонишь грузина – прокляну! И наследства лишу, и на похороны не являйся даже! Да твой Гришка сапога его не стоит!
Анютка, уже склонившаяся над лоханью, ничего не ответила, но взглянула на тетку так, что та больше не сказала ни слова.
И в скрипящей пролетке, сидя рядом с Давидом, Анютка молчала. Вечер был теплым и тихим, словно не было недавних ливней. Купола церкви Великомученика Георгия светились в золотисто-розовых лучах заката, пахло прелой травой из садов. До ресторана было рукой подать. Анютка понимала, что для соблюдения приличий нужно хотя бы завести разговор о погоде, но в горле по-прежнему стоял ком, и она опасалась разрыдаться при князе. Тот, будто чувствуя это, тоже не начинал светской беседы, изредка посматривал на Анютку, на ее плотно сжатые губы, сухие глаза, сжатый до белизны в суставах кулак на коленях – и молчал.
Впереди показалась вывеска Осетрова. Глядя в сторону, на пробегающие мимо заборы и низенькие одноэтажные домики заставы, Анютка горестно подумала о том, что впереди ее ждут многозначительные взгляды и усмешки цыган, конечно, знающих о трехдневном бдении князя Дадешкелиани в «заведении», и не слишком тихий шепот цыганок: «Потаскуха, стоило мужу за порог шагнуть…» А потом – долгая, трудная ночь, пьяные гости, требования петь еще и еще, окрики хоревода, усталость, тяжесть в ногах, принужденная улыбка «на публику»… Впервые за пять лет ей не хотелось выступать перед людьми, не хотелось слышать возгласов восторга, не хотелось аплодисментов, комплиментов, восхищенных взглядов. Что толку от всего этого, если по ночам воешь в подушку, как проклятая, и думаешь без конца о том, кому уже осточертела – дальше некуда… Права тетка, что говорить… Пять лет жизни – коту под хвост.
– Останови! – вдруг громко приказала она извозчику.
Тот с басовитым «Тпру-у-у!» натянул поводья, лошади стали. Давид молча, удивленно смотрел на свою спутницу. А она повернулась к нему:
– Где вы остановились, князь?
– В номерах «Англия»…
– Едем туда.
Извозчик, не дожидаясь приказания, начал разворачивать лошадей. Давид молча смотрел на Анютку. А та сидела бледная, с жесткой, решительной улыбкой на лице, высоко подняв голову и даже не глядя на удаляющуюся вывеску «Ресторация Осетрова», уже освещенную по вечернему времени голубыми огнями.
Номер князя Давида Ираклиевича Дадешкелиани оказался не самым лучшим, не самым дорогим и совсем не убранным, но Анютка не заметила неавантажности обстановки. Войдя, она позволила Давиду снять с себя накидку, бросила на столик у дверей перчатки и сумочку, прошлась вдоль стены по большой, еще темной комнате и, остановившись у окна, стала ждать, когда князь зажжет свечи. Вскоре вся комната была освещена, хоть и неярко, и лишь в углах шевелились мохнатые тени. За окном неожиданно снова собрались тучи, улица потемнела. Стоя у окна, Анютка не отрываясь смотрела на первые поползшие по стеклу капли. Давид подошел, встал за ее спиной. Анютка повернулась. С минуту они молча смотрели друг на друга. Анютка первая отвела взгляд от прямого, немного удивленного взгляда Давида.
– Ты меня любишь? – устало спросила она.
Он молча наклонил голову.
– Я замужем. Он цыган. Из нашего хора. Он меня совсем не любит. – Анютка говорила короткими фразами, чтобы не расплакаться, говорила сама не зная зачем, с ужасом чувствуя – делает глупость, но останавливаться уже было поздно. – Я из-за него в хор пошла. Сам видишь, кем стала. Что мне делать?
– Уходи! – решительно и даже резко сказал Давид. Ни он, ни Анютка не обратили внимания на обоюдное «ты». Анютка криво улыбнулась, подняла блестящие от слез глаза.
– Уж не к тебе ли?
Давид медлил. Затем осторожно спросил:
– Скажи, пожалуйста… Это правда, что вы с мужем не венчаны?
«Вот проклятые девки… И тетка… Наболтали!» Анютка вскинула голову, отрывисто сказала:
– Цыгане не венчаются.
