Флориш блаженствовал. Сердце и печень он искусно поджарил на костре, из кусочков мяса приготовил великолепный гуляш.
Дни шли за днями, и я все больше и больше проникался доверием к русским товарищам, особенно к тому, который сразу понравился мне. О себе русский рассказал, что он гвардии старший лейтенант, в плен попал раненым. Меня он по-дружески называл Степой и держал себя так, будто я приходился ему сыном.
Тот, которого я впервые увидел за бритьем, был чуть выше среднего роста, черноволосый крепыш лет тридцати. Он был очень дисциплинированным, но в то же время и очень замкнутым; чувствовалось, что он скрывает в душе какую-то тайну.
Но однажды он все же рассказал о себе: был партизаном, их группу сбросили под Одессой с разведывательным заданием, о выполнении которого они должны были сообщать в Центр по радио. Радисты их находились не в лесу, а жили в городе по фальшивым документам.
Однажды, когда он отнес материал для передачи в Центр радистам, на обратном пути его остановил гитлеровский патруль. Документов у него никаких не оказалось, и его посадили в лагерь, откуда он вскоре сбежал. Никто, даже товарищи, вместе с которыми он бежал из лагеря, не знали, что он партизан. Он и меня просил никому об этом не говорить.
Примерно в полдень мы спустились в долину, где я увидел крестьянский дом с покатой крышей. Мы были голодны и потому решили заглянуть в этот дом: может, нас там накормят.
В прохладные ночи и особенно перед рассветом Флориш, расхаживающий днем в рубашке, надевал мой офицерский френч, который никак не вязался с его домоткаными румынскими шароварами, но это нисколько никого не смущало. Так и сейчас он ходил в моем френче. Я быстро отобрал его у Флориша и, надев, направился к дому, предварительно сказав товарищам, чтобы они вошли в него только по моему знаку.
Подойдя поближе к дому, я почувствовал аппетитный запах гуляша. Оказалось, что хозяин во дворе варил в котле еду. Увидев меня, он отвесил низкий поклон и, поздоровавшись со мной на почти безукоризненном венгерском языке, сказал:
— Паприкаш уже готов.
— Очень хорошо, а то мы совсем проголодались, — ответил я ему, подумав: «Интересно, для кого же он сготовил паприкаш?» Я подал знак товарищам, чтобы они подошли.
Когда наша небольшая, но живописная по одежде группа оказалась во дворе, хозяин посмотрел на всех так, словно мы были привидениями.
— Может, вы не нас ждали? — спросил я, терзаемый любопытством.
Старик пробормотал что-то непонятное. С трудом мне удалось вытянуть из него, что утром на конной повозке мимо его дома проехали шестеро жандармов. Был у них даже пулемет. Они сказали, что ищут дезертиров, и приказали старику приготовить к их возвращению гуляш из баранины.
Мои ребята вовсю уплетали гуляш, и мне ничего не оставалось, как присоединиться к ним. Вскоре котел оказался почти пустым, а хозяин с ужасом смотрел на жалкие остатки на дне. Попрощавшись с хозяином, мы пошли дальше.
В одном месте долины мы вышли к широкой речке, по противоположному берегу которой тянулась хорошая грунтовая дорога, а почти параллельно ей по склону горы шла железная дорога. На шоссе мы заметили довольно оживленное движение — шли немецкие грузовики. Это говорило о том, что мы оказались в прифронтовом тылу противника. Гражданских машин на шоссе мы вообще не видели.
Чтобы пересечь шоссе, нам пришлось ждать наступления вечера. Правда, движение по нему и тогда не прекратилось, но заметно сократилось. Поскольку из всей нашей группы оружие имелось только у четверых, мы решили, что первым через речку и шоссе перейдет русский летчик. Выйдя на железнодорожное полотно, он займет там огневую позицию, после чего к нему перейдут все безоружные партизаны. Я буду замыкать шествие.
Однако едва летчик дошел до середины неглубокой, но широкой, метров в двадцать, речки, как на шоссе показалась машина. К счастью, из-за поворота дороги свет ее фар скользнул не по реке, а по откосу. Летчик бегом вернулся на берег и залег. Вторая попытка ему удалась, и он быстро вскарабкался на железнодорожную насыпь. Тогда я приказал переправиться остальным. Предпоследним шел пожилой худой мужчина, про которого мы так ничего и не узнали. Он всегда и везде старался быть последним.
Я подал ему знак, чтобы он перешел реку. Когда он добрался до ее середины, я только входил в воду. И тут раздался шум приближавшейся машины. Я ускорил шаг, не спуская глаз с фар, и на какое-то время выпустил из виду пожилого, а когда стал искать его глазами, то не нашел. Выйдя из воды, я перебежал через шоссе, по взобраться на железнодорожное полотно уже не успел: машина была совсем близко и каждую секунду могла осветить меня фарами. Я упал в заросший травой придорожный кювет. Машина проехала так быстро, что мне показалось, будто она движется прямо на меня. Через минуту я был уже на насыпи среди товарищей. Мы проверили, все ли на месте. Пожилого не было. Мы подождали с полчаса, свистели ему, но он так и не отозвался. Больше мы его никогда не видели.
