Удивление мое возросло еще больше, когда не прошло и десяти минут, как двое солдат принесли на палке котел пшенной каши с мясом, наверху которой золотился тающий кусок сливочного масла.
— У кого есть котелок и ложка? — спросил комиссар и очень развеселился, когда узнал, что, кроме меня, ложки имеют все.
Нашлись и три котелка, куда можно было выложить кашу, чтобы освободить котел. Густой ароматной каши хватило бы и на тридцать человек. И хотя котелки были наполнены с верхом, в котле все еще оставалась каша. Мы говорили, что этого нам будет много, что мы уже наелись рыбы и хлеба. Но приказ есть приказ!
Один из солдат достал из кармана газету величиной с солдатскую простыню, расстелил ее на траве и вывалил на нее остаток каши.
Через четверть часа появились опять те же самые двое солдат с котлом на плече. Мы испугались, думая, что они снова принесли еду, ведь мы, как ни старались, не съели и половины. Но на этот раз в котле плескалась холодная родниковая вода. Тут все без особого приглашения стали пить, и за пару минут выпили всю воду. Необычная жара, когда температура поднималась до сорока градусов в тени, буквально иссушила нас. После обеда я был вынужден поверить в правдивость слов комиссара.
Вечером, когда уже стемнело, нас по одному водили в блиндаж, где при свете коптилки с помощью переводчика нас допрашивал капитан. Он задавал каждому всего несколько вопросов: фамилия, имя, из какой части, помер дивизии, место ее расположения. Нашими ответами он остался явно недоволен, так как большинство из нас не знали фамилии не только командира дивизии, но даже и командира своего батальона. Мы, рядовые солдаты, все время находились на передовой и поэтому, кроме командиров взводов и рот, других офицеров и на самом деле не знали да и не видели. По отдельным замечаниям советского капитана мы поняли, что он располагает в этом отношении более полными и точными данными. Опрос одного человека продолжался не более восьми — десяти минут вместе с записями отдельных данных.
Ночь мы провели в лесу. Спали прямо на земле под охраной часового. К счастью, ночь выдалась теплая, но я в своей нательной рубахе, в которой попал в плен, проснулся уже в четыре часа от холода и остаток ночи проплясал, чтобы согреться.
Утром к нам снова пришел «наш» комиссар и, улыбаясь, поздоровался с нами. Он опять подошел ко мне, и мы разговорились. Комиссар сказал, что скоро нас отправят в тыл, в лагерь для военнопленных.
— Вам повезло: в тылу спокойно дождетесь конца войны, а потом живыми вернетесь домой, — сказал он.
Теперь я верил каждому его слову, полностью доверял этому приятному, дружелюбному человеку. Но перед уходом он еще раз удивил меня, возбудив во мне новые сомнения.
А случилось это так. К нам подошли двое конвоиров, снаряженные по-походному, с вещевыми мешками за плечами и сказали, чтобы мы готовились в дорогу. Один из них принес в плащ-палатке хлеб, сахар, рыбу, которые мы должны были взять с собой. Поскольку пленных было немного, нас построили в обычную колонну по два, после чего мы тронулись в путь. Один конвоир шел впереди, другой — сзади. Комиссар провожал нас довольно далеко. А когда остановился, чтобы попрощаться, то повернулся ко мне.
— Степан, — впервые назвал он меня по имени, — придешь в лагерь, иди в школу учиться, а после войны вернешься к себе домой, на родину. — С этими словами он обнял меня и по русскому обычаю поцеловал.
Несколько дней я думал над словами комиссара и никак не мог понять, какую школу он имел в виду. В конце концов решил, что просто плохо понял комиссара.
Дивизионный инженер капитан Даниэль Гёргени так изложил в своих воспоминаниях боевые события, развернувшиеся в те дни в излучине Дона.
