На похоронах присутствовали только самые близкие друзья и родственники. По просьбе мамы тело ее кремировали. Все плакали, а у меня и слез уже не было: их я, видно, выплакала тогда, когда ходила навещать ее. Я находилась в таком состоянии, что меня нисколько не тревожило мое будущее.
Вскоре Миклоша Чиллага перевели работать в Москву в Министерство сельского хозяйства, и он вместе с тетушкой переехал в нашу квартиру, где я теперь жила одна. Они взяли надо мной опекунство, а Тамара по-прежнему находилась в детском доме. Я становилась взрослой, только была очень хрупкой и маленького роста. Мальчики меня не замечали, да меня это нисколько и не волновало.
Девочки дружили друг с другом. Воспитывали нас в этом отношении строго. Любовь мы считали делом серьезным, с которым не следует шутить. Если же какая-нибудь девочка вне школы встречалась с мальчиком, на нее смотрели косо.
Я жила жизнью московской детворы, которая не знала никаких забот. Жизнь год от года становилась все лучше. В 1934 году была отменена карточная система, появилось много продуктов. Одного хлеба выпекали до сорока различных видов. Пожалуй, такой разнообразный ассортимент хлеба есть только в Москве: и черный, и ржаной, и серый, и белый, и хлеб с тмином, и обдирный, и много-много другого. Масло тоже продавалось нескольких сортов. Я особенно любила шоколадное масло. Правда, промышленных товаров и обуви было еще недостаточно, но все необходимое имелось. Я нисколько не переживала от того, что мой гардероб не ломился от платьев. Меня гораздо больше, чем наряды, интересовали библиотеки и театры. Зимой я почти каждый день ходила на каток.
В Москве очень много старинных парков. До революции они были местом охоты царя и его приближенных, а после революции стали местом отдыха трудящихся. В них появились зеленые театры, спортивные и игровые площадки. Зимой дорожки парков заливались водой и получались многокилометровые катки.
Мы, молодые люди шестнадцати-семнадцати лет, самозабвенно увлекались театром. В столице, кажется, не было такого театра, куда бы мы ни ходили. Стыдно было не иметь собственного мнения о той или иной театральной постановке. В школе нас довольно часто заставляли писать рецензии на различные спектакли.
Летом же молодежь отправлялась в лагеря или в походы. Свободного времени у меня, можно сказать, совсем не оставалось, так что я не была в тягость тете. Правда, мне частенько попадало от нее за позднее возвращение домой.
Летом 1941 года мы снимали в Подмосковье, в великолепном сосновом бору, маленькую скромную дачку. Летом почти все москвичи стремятся выехать за город, где много лесов, главным образом, сосновых. Вокруг столицы в радиусе ста — ста пятидесяти километров можно видеть множество различных по размеру деревянных домиков и дач. Добраться до дач не представляет особой трудности: от каждого вокзала через четверть часа отходят электрички.
По субботам и воскресеньям у нас собиралось все семейство. При даче имелся небольшой огород, который мы, дети, поливали. Воду для него нужно было носить издалека.
В один из июньских дней мы пораньше собрались на прогулку в лес. День обещал быть жарким, и мы решили захватить с собой несколько бутылок пива. Встал вопрос, кто побежит в ларек за пивом. Разумеется, выбор пал на самого молодого в семье — тринадцатилетнего Виктора, моего двоюродного брата. Пока мы его ждали, над лесом пролетело несколько самолетов.
Наконец появился Виктор, неся сумку с бутылками пива. Он запыхался и покраснел от быстрого бега.
— Началась война! — выпалил он на ходу. — Быстрее включайте радио! На станции только об этом и говорят!
Взрослые недоуменно переглянулись между собой и побежали в соседнюю комнату к радио. Когда его включили, Молотов уже заканчивал свое выступление. Виктор сказал нам, что пугаться нечего, что люди верят в быстрый разгром Советской Армией вероломных захватчиков. Однако взрослые замахали на него руками. Уж они-то хорошо знали, что такое война.
Пришлось прервать летний отдых. Мы быстро собрались и пошли на станцию, чтобы поскорее попасть в Москву. Взрослые торопились на работу, а я — в школу. На перроне собралось много народу, все хотели поскорее уехать в Москву. Лица у всех были серьезные и напряженные.
В Москве, собравшись группами около радиоусилителей, люди жадно слушали передачи и тут же обсуждали случившееся. Трамваи были полны: все ехали к себе на работу. Я пошла в школу. Там уже собрались старшеклассники. Их направили в комсомольское бюро, чтобы они писали лозунги и воззвания. Потом старшеклассников отпустили по домам, сказав, что их вызовут, если будет нужно.
