Через минуту он уже рассказывал окружившим его разведчикам про свои похождения, про то, как он "пленил" целый румынский корпус во главе с генералом. Пыль ловко сдабривал великолепной, захватывающей небылицей, на что был большой мастер. Аким под конец Сенькиного повествования не выдержал и заметил:
-- У тебя, Семен, получается похлеще, чем у Кузьмы Крючкова.
-- Ну, ладно, ладно,-- проворчал Сенька.-- Ты, Аким, безнадежный маловер. Кузьма Крючков врал, а я... Да вот спроси Шахаева.
В доме за маленьким круглым столиком трудились Пинчук и Шахаев. Петр Тарасович уговорил-таки парторга написать письмецо секретарю райкома, чтобы тот помог Юхиму в строительстве клуба. Лицо старшины было по-прежнему сильно озабоченным. Нелегко, видимо, было ему управляться с двумя хозяйствами: маленьким, но очень канительным хозяйством разведчиков и большим, не менее канительным хозяйством колхоза.
Шахаев давно наблюдал за Петром Тарасовичем: тот хмурился, щипал усы, кряхтел, на крупном лице его появились капельки пота. Очевидно, очередная "директива" давалась ему трудно.
"Дорогой товарищ Пинчук! -- думал Шахаев, глядя, как хлопочет этот неуемный и неутомимый человечище.-- Скоро, скоро вернешься ты к своему любимому делу! Как же оно закипит в твоих сильных золотых руках!"
Деловую обстановку нарушил вошедший в комнату Ванин. Он был, что называется, в форме. Плутоватое лицо сияло хитрой ухмылкой, а в выпуклых глазах -- зеленый озорной блеск, и весь он имел гордую осанку.
-- Что, товарищ старшина, опять директиву строчите? Бедной вашей Параске скоро их подшивать некуда будет, входящих номеров не хватит... Вот бы селектор для вас установить на Кузьмичовой повозке. Надели бы наушники да и слушали, что в вашем колгоспи робится. А так разве можно управлять -одними директивами. Этак руководят только плохие начальники, для которых и имя придумано подходящее: бюрократы...
-- Замолчи же ты!.. Зарядив, як пулемет!.. Ось я тоби покажу бюрократа! -- загремел Пинчук, подымаясь из-за круглого стола. Лицо его и вправду не предвещало ничего хорошего. Ванин решил, что разумнее всего будет поскорее ретироваться.
Вслед за Сенькой вышел на улицу и Шахаев. Вышел, как ему думалось, освежиться ночным воздухом, но уже в следующую минуту строго уличил себя: "Ты же вышел увидеть ее, Наташу..."
Где-то в глубине двора раздался и тут же смолк ее голос. Парторг, словно бы желая утихомирить свое сердце, крепко прижал руку к груди и быстро прошел во двор, к тому месту, откуда доносилась румынская речь. Там вели беседу братья Бокулеи.
-- Кто вам сказал такое про русских? Вот уже от третьего солдата слышу,-- говорил старший.-- Ты посмотри на меня,-- жив и, как видишь, здоров. А я ведь провел среди них несколько лет. Русские -- не фашисты. Они совсем другие люди, Димитру. Я не могу тебе объяснить всего, но ты сам поймешь, когда побудешь среди них. Убивать они нас не станут. Это какая-то сволочь наговорила про них такое. Мы еще найдем этого человека. Мы очистим нашу армию от негодяев, Димитру. Армия должна служить народу. Про русских говорить такое может только наш враг.
-- А вдруг правда, Георге? -- с беспокойством спросил младший Бокулей.
-- Ты что же, родному брату не веришь?
-- Никому сейчас верить нельзя.
-- Глупый ты, Димитру. Ну, ладно, не веришь мне, но верь в советских людей. Это -- особенный народ, они всегда -- за правду!..-- Георге Бокулей говорил быстро и горячо.
Шахаев присел рядом и слушал, с трудом вникая в смысл беседы.
-- Может, нам домой уйти... Все же лучше будет,-- глухо сказал младший брат.-- Мать, отец -- старые...
-- Можешь идти, я тебя не задерживаю. Но я останусь,-- резко ответил Георге и, вдруг обернувшись к Шахаеву, сказал:
-- Вот мой брат Димитру все хнычет. Перед ним одна дорога -- домой. А вы, русские, всегда бодрые.
Шахаев заговорил без обычной для него мягкой, ласковой улыбки:
-- Право, уж не такие мы бодрячки, Георге, как тебе показалось. Больно и нам, иногда до слез больно. Но мы не из той породы людей, которые любят хныкать.
На бревне, под ореховым деревом, листья которого сильно пахнут анисовым яблоком, сидели Наташа и Аким. Наташа спросила:
-- Ты, наверное, сердишься на меня, Аким?
-- Откуда ты это взяла?
-- Не притворяйся, сердишься!
-- Но ведь ты сама мне все рассказала. Разве ты виновата, когда он...
-- Не надо, Аким, об этом,-- быстро прервала она его и поспешила перевести разговор на другое: -- Ты очень много пишешь в свой блокнот в последнее время. Зачем это?
-- Для нас обоих,-- сказал Аким серьезно.-- Когда мы будем с тобой жить вместе...
-- А когда это будет? -- перебила она.
-- После войны, конечно... И вот тогда я стану часто читать тебе свой дневник.
-- Всегда? Это же надоест.
