— Как не знать? В одном посёлке живём.
— Он с нас и со староверов дань берёт, — грустно усмехнулся рассказчик.
— Какую ещё дань?! Ты говоришь какие-то странные вещи! — подал я готовый шашлык Николаю. — Ну-ка расскажи поподробнее?
— Только ты никому, что от меня сейчас узнаешь, не рассказывай. Особенно участковому. Иначе он меня посадит.
— Как так посадит?! Да у него и прав-то таких нет! Ты что несёшь? Почему ты его так боишься?
— Его все эвенки боятся. И чудиновские староверы тоже.
— Ты мне про дань расскажи, — напомнил я ему.
— Дань мы ему платим за то, что он знает, какие у кого ружья.
— Но ведь вы охотники, и у вас должно быть оружие. Без него в тайге никак, — недоумевал я.
— С гладкоствольными всё в порядке. К ним Клешнёв не цепляется. Беда от того, что он знает о наших винтовках. Вот она тозовка промхозовская. Её выдают только на охотничий сезон, — показал на свою малокалиберку эвенк. — Но у меня есть ещё и своя. За неё мне и приходится платить.
— И сколько с тебя берёт наш участковый? — посмотрел я на Лихачёва, поворачивая над углями шомпол с лосятиной.
— Три хвоста в год, — грустно улыбнулся охотник.
— И сколько же у него таких, как ты?
— Со староверами человек тридцать.
— И с каждого в год по три соболя! Неплохо у него получается, у участкового: около сотни одних только соболей! Плюс ещё мясо!
— За мясом тоже часто наведывается. Ходит, высматривает, что мы едим. Ему ведь не докажешь, что олень домашний. Говорит, бьёте дикарей. Значит, браконьеры… Забирает мясо и уезжает.
— Но вы же на самом деле добываете диких?
— Конечно, — согласился охотник. — Одними домашними нам не выжить. Оленей у нас осталось совсем мало. Раньше было несколько тысяч, — вздохнул он.
— И куда же делись ваши олени? — спросил я Николая.
— В тридцатые годы забрали в колхоз, а потом — война! Мужиков всех на фронт. А что могут бабы? Тогда и потеряли последних оленей. Да и мужики с войны не вернулись…
Я смотрел на погрустневшего эвенка и думал.
«Вот она судьба этого маленького народа. Сначала приложило руку государство, а сейчас, когда вроде бы всё наладилось, на их труде жируют такие вот Клешнёвы. И сколько подобных ему по заброшенным сибирским таёжным посёлкам? Берут дань, вымогают, пользуясь своей властью, последнее. Может, и правы американцы, что создали для своих индейцев резервации? По крайней мере, у них там самоуправление, которое не позволяет шириться таким вот Клешнёвым, — подумал я, доставая из своего рюкзака буханку чёрствого хлеба. — Хотя, возможно, это тоже не выход».
Я смотрел на молодого эвенка и понимал, что жить в вечном страхе, как он, долго невозможно.
— Ты объясни мне, зачем твой отец откочевал с вершины речки на озеро Турэ? Сюда до вас сам чёрт бы не добрался? И дичи здесь… Сам видишь сколько.
Но на мой вопрос Николай не ответил. Он сидел, съёжившись у костра, ел лосятину и молчал.
— Ты что и сам не знаешь? — опять спросил я его.
— Так надо было… — сказал охотник нехотя. — Вообще-то эти места наши. Отсюда недалеко и я родился…
— Ваши места, а вы отсюда ушли? — не понял я его. — Что-то до меня не доходит.
— Я же тебе сказал, — посмотрел на меня эвенк. — Так надо было! Больше я тебе ничего не скажу, не имею права. Если хочешь узнать, спроси моего отца, а лучше его мать, бабушку Нюру.
— Я что-то не припомню такой? — удивился я.
— Бабушка Нюра Тугундина живёт не с нами. Её чум стоит на Чурбиге, — повернулся ко мне эвенк. — После того, как погиб её муж, мой дедушка, она предпочитает жить одна.
— А что случилось с твоим дедом? Ты говоришь, что он погиб… Сколько у вас здесь работаю, о нём никогда ничего не слышал, — задал я новый вопрос Николаю.
— Такие вещи люди рассказывать не любят, глядя в темноту ночи, тихо проговорил эвенк. — Тем более, таким, как ты.
— А что у меня не так? — поинтересовался я.
— Ты добрый и честный, и кое-кто в Белом Яру тебя боится. Когда-нибудь ты догадаешься сам, кого я имею в виду, — начал свой рассказ охотник. — Тут вот какое дело, Гера, мой дедушка был сильным шаманом. Поэтому он всю жизнь сохранял законы наших предков. Он никогда не пил водку и даже не курил. Жил он, как и живут шаманы, отдельно от своего рода. Моего деда многие боялись. Боялся его и заготовитель промхоза и даже Клешнёв. При нём он к нам за ясаком не ездил.
— Ну и что же произошло? — поторопил я рассказчика.
— Моего деда убили очень злые люди. Говорят, что приехали они из Новосибирска. Останавливались у заготовителя… Думай сам, чьи они друзья…
— А что им от твоего дедушки было надо?
— Они хотели от него узнать месторождение золота…
— Золота? — переспросил я.
— Да, золота. Мой дед знал, где в этих краях можно найти этот металл смерти. Я видел у него в кожаном мешочке самородки… Они такие маленькие с глухариный зрачок, — бросил сухие ветки в догорающий костёр Коля.
— Из твоих слов получается, что твой дед не раскрыл своей тайны.
— Не раскрыл, — кивнул головой эвенок. — Эти люди его страшно пытали. Жгли огнём и ломали кости. А потом, прибив на сорокаградусном морозе гвоздями к сосне, уехали восвояси. Бабушка сняла его с дерева, но было поздно. Дедушка вскоре умер.
