Пути и перепутья полностью

До областного центра я добрался без канители — на багажной полке в офицерском вагоне. Но последний перед домом барьер — в две сотни верстовых столбов — взять оказалось труднее тысячеверстных.

Пассажирских вагонов для местных поездов не хватало, и к нам дважды в неделю ползала «матаня» — куцая змейка из отслуживших солдатских теплушек. В них часами маялись стоя, не чуя чужих и собственных ног, познавая боками, что вагон — увы! — не резиновый. Я бы тоже промаялся — не привыкать. Но «матаня», как говорится, показала мне хвост, отбыв всего за несколько минут до моего появления.

Оставалось одно: торчать у окна военного коменданта и уповать на случай. Один-два билета на скорые поезда офицерам нет-нет да выдавали.

— Езды пять часов, а загораю сутки! — лихо пальнул я через головы заготовленную фразу, как только полный лысеющий майор распахнул окошко.

Он будто мазнул по моему лицу взглядом аспидно-черных глаз.

— Семь лет дома не был… Раненый… — Я сбавил тон, но майор уже отвернулся.

Мне удалось закрепиться у самого окошка. Я отчаянно совал под взгляд коменданта просящую физиономию и придумывал новые заклинания. Они не помогали. Майор казался глухим. И вдруг, когда я почти отступился, он по пояс высунулся из окна:

— Сколько до твоего занюханного городка?

— Да двести! Понимаете? Всего двести!

— Значит, двести… Так… — Майор обвел задумчивым взглядом притихшую толпу и вдруг решил: — Иди пешком!

Я думал, ослышался. А он добавил — громко, «на публику»:

— Меня бы домой отпустили — на пузе б по-пластунски уполз! Не ползал, что ли? Ах! Морская душа, голубые погоны, белая кость! Отлетался? Отплавался? Все! Ползи на пузе!

Я стал мишенью для доброго взвода пехоты, всегда готовой, когда в большинстве, высмеять всякого, кто не махал саперной лопаткой или не ползал ужом. Кто-то сразу потянул меня за пуговицу кителя, щетиной макушки уколол подбородок:

— Капитан! Послушай, капитан!..

Я вздернул голову, грудью выжал нахала из плотной толпы, но увидел не пехотинца, а разбитного братишку-матроса без гюйса и погончиков, с черной, под ежа обстриженной головой. Распластанные дюралевые крылья на его синей форменке сразу меня с ним примирили. А матрос, отскочив, разметнул шлагбаумом руки и, метя пол широченными клешами, закачался маятником под торопливый свой говорок:

— Пехота-то — а, капитан? — распоясалась! На них бы… Дж-жи… и-и-и! — Он присел, изображая идущий в пике самолет. — Б-бах!.. — И сам будто взорвался, потому что не он, померещилось, а уже кто-то другой залил мне ухо обжигающим шепотом. — Спальный берешь? За свой счет? Ну? Кутни напоследок. Полчаса — и поезд. Мне на литр! Лады? Думай!..

Шепот оборвался, а матрос вырос на прежнем месте, тыча в меня пальцем и кривляясь от смеха:

— Ха! Помру! Не глаза — блюдца! Как у этой… как ее? М-му-у!

Он приставил рожки ко лбу, и я, взглянув на себя как бы со стороны, тоже рассмеялся:

— Артист!

— Никак нет! Моторист!.. Вечно грязный, вечно сонный моторист авиационный! Списан в запас за отбытием срока!…

В глазах рябило, когда я, простясь наконец с мотористом, спешил на перрон к долгожданному поезду. В какой-то миг взяла оторопь: «А не фальшивый ли билет мне сплавил матрос? Он и деньги не сосчитал…» Но, избегая ударов о мешки и чемоданы в потоке бегущих вдоль состава людей, я тоже бежал, пока щупловатый мужчина, придавленый убийственной ношей, не прохрипел где-то рядом:

— Спальный! Жмем дальше!..

Я опустил чемодан и приуныл совсем. Чистенький вагон с литыми буквами под крышей, с лазаретной белизной занавесок на окнах все обегали, как запретную зону. Перед ним разгуливал милицейский сержант, а в тамбуре, словно изваянная, красовалась строгая девушка в железнодорожной форме. Из всех проводниц ей одной посчастливилось не сражаться с оголтело штурмующей поезд толпой.

— Вы на посадку? — будто толкнул меня в спину чей-то хрипловатый бас.

Я оглянулся и увидел большую звезду на пухлых, неопределенного цвета генеральских погонах, а потом уже одутловатое, иссеченное годами и, видно, недугами лицо владельца. Генерал был высок, сутуловат, а плащ в одной руке и толстой кожи портфель в другой раздавали его в ширину. Дышал генерал натужно, а тускловатые с выкатом глаза мрачно отжимали меня с дороги.

Я отпрянул, вытянулся:

— Никак нет! Не на посадку!

А он, то ли недовольный ответом, то ли одержимый страстью иных властолюбивых начальников придираться ко всем и к каждому, не двинулся с места, сковав меня по рукам и ногам непроницаемо мутным взглядом. Я стал лихорадочно перебирать в памяти, чем мог вызвать недовольство генерала: «Брюки не глажены… Не бритый… Стоп! Вот в чем гвоздь! Генерал застукал меня на сделке с мотористом!» Сразу представился зловредный комендант, мелькнули и чьи-то другие сердитые лица. «Погорел!..» Но толстые погоны вздернулись и опали — генерал вздохнул и тяжело поднялся в вагон.

Могло статься, что я проторчал бы столбом и до отхода поезда, не заскучай на своем посту проводница.