Да, возможно, это был и заурядный маршрут. Но я до сих пор живу извивами, зигзагами, внезапными переходами тех неумолчных разговоров, которые на этом пути не смолкали вокруг Олега; вижу и его самого с туго набитым самодельным вещмешком за плечами, идущего то впереди, то в середине колонны, а то и поотставшего, к неудовольствию дозорных, но всегда с собеседниками, которых немало сменилось возле него за длинный путь.
Всех лиц не помню, но до сих пор слышу голоса. Может быть, потому, что моя слуховая память острее иной. Или просто хотелось слушать Олега — я предчувствовал нашу разлуку.
И я шагал в темноте, чуть поодаль от него и слышал — пусть и не в такой последовательности, за нее не ручаюсь, но почти все его разговоры.
— Олег! — Это Петр Щербатый. — А теперь мне в замполиты можно уйти? До сих пор зовут…
— Теперь — пожалуйста, рекомендацию напишем.
— Только в вечерний институт! — засмеялся Щербатый. — А с завода я и сам уже не хочу уходить.
— Тогда тебе и поручим содоклад на общезаводском собрании — после директора.
— Поможете — не откажусь…
А возле Олега уже другой спутник:
— Тебе анкету мою еще не показывали?.. Ну, ту, чтобы отправили на флот по комсомольскому призыву, ты сам велел заполнить, сказал, что комитет кандидатуры будет рассматривать…
— Еще не видел, соберемся в конце недели.
— Понимаешь, какой коленкор… В цехе меня все Пашей зовут. А в анкете-то я должен отчество указать? А оно знаешь какое?
— Какое?
— И-иудович!
— Что, что?!
— Иудович… Павел Иудович…
Историю, услышанную в ту ночь, я до сих пор вспоминаю со смехом и с грустью и будто вижу, как во времена, для нас допотопные, дед Павла хлебнул для храбрости чего покрепче и отправился к приходскому священнику, которого трезвым в том селе и вообще никогда не видели.
— Батюшка! — взмолился дед. — Пособи горю! Баба-то моя опять родила!
— Так возрадуйся, сын божий, подарку сему!
— Не могу, батюшка! Одни расходы терплю — на крестины да похороны. Семерых у тебя уже окрестил, а через месяц-другой схоронил. Все поумирали…
— На то воля божья… Бог дал, бог взял. А ты не ропщи, грех это тяжкий. — И поп уже руку за мздой протянул: — Давай на крестины!
А Павлов дед ни в какую:
— Не дам! И не на бога ропщу, на тебя… Может, дети мои оттого и помирают, что ты их только Петрами да Иванами нарекаешь. А этих Иванов, что грибов — сам знаешь… Вот бог лишних и не терпит. А ты бы не поскупился, дал бы сыну моему имечко, какого в деревне еще не бывало. Я бы вдвойне тебе заплатил.
Собрал поп бороду в кулак, раздумывает вслух:
— Я божеские имена даю… От Ивана, то бишь от Иоанна, Евангелие нам дадено… Такоже от Луки и Матвея… И имя Петра не хули: апостол он божий… Чего же ты хочешь? Чтоб я твое чадо Иудой окрестил?
И только он об это проклятое имя споткнулся, как глазищи его так и вытаращились:
— А что? Я могу! Давай мзду! Этого имени не токмо в деревне, а и во всей губернии не сыскать!
И дед возрадовался:
— Не врешь? Бери! А может, младенец мой взаправду выживет!
И он не только выжил, но с годами и силой налился отменной, молотобойцем на заводе сделался. После революции коммунистом стал. Но имя свое, как ему ни советовали, менять отказался: «Пусть, — говорит, — дети мои помнят, из какой тьмы да невежества нас Советская власть подняла».
— И я, Олег, не стану своего отчества менять, — сказал Павел. — Отца кулаки застрелили, когда от завода поехал колхоз создавать.
— Так зачем же менять?
— А не откажут, не подумают действительно, что я сын Иуды?
— А ты напиши все, что мне рассказал, да приложи к автобиографии. Уверен, без звука зачислят!
— Олег! — это уже кто-то другой придержал его за руку, чтобы поговорить наедине. — Можно задать тебе один вопрос?
— Хоть десять!
— Ты почему отпустил в Москву Хаперского?
— Я?! Отпустил?!
— Так у нас в цеху говорят. Говорят, что ты сперва позвонил парторгу, чтоб задержали Хаперского, обещал обсудить его на партбюро, а потом отбой сыграл, да еще в президиуме с ним сидел на собрании. Вот и болтают в цехе, мол, дружки вы с ним, одна шайка-лейка, а принципиального ты из себя только разыграл, за-ради авторитета…
— М-мда, — Олег то ли огорчился, то ли подавил обидное для себя. — Не я отпустил! Мы все отпустили… Вернее, упустили Хаперского!.. Чем он в цехе занимался почти три года?..
— Да балбесничал, можно сказать… Рабочим одно говорил, Ковригину — второе, директору — третье, тебе — четвертое: слышали, как он в цеху тебя превознес. На такой игре и держался…
— А ты хоть разок его осадил? Ну, пусть не на собрании… А с глазу на глаз?
— Что я?! Я свое уже отговорил! Эх, Олег!.. Думаешь, не понимаю, к чему клонишь? К своим же стишкам: «Быть, а не казаться!» Я ведь их когда-то даже из газетки вырезал, нравилось… А теперь… Горячо ты начал, а чем кончишь? Еще неизвестно. Думаешь, Прохоров простит тебе, что его перед министерством в таком свете выставили? Да ни в жизнь! По себе знаю… Я ведь, Олег, тоже был комсомольским работником, только в райкоме.
— Ушел?
— Ушли!.. Потому, что не хотел только «казаться», вхолостую шуршать бумажками…
