Он брел по тротуару среди спешащих со смены рабочих, в распахнутой футболке и стареньких шароварах, держа на руке снятый от зноя пиджак. Без очков, с измятым лицом, он, наверно, прошел бы мимо, не поддень его Олег плечом. Зажигин выпрямился, зло сузил близорукие глаза, но, узнав нас, расцвел:
— Ба! Кого вижу! Дон-Кихот с благонравным Санчо! Любимец богов Олег сын Иванов и Васька сын не Буслаев. Поклон!
Николай и впрямь поклонился. Олег смотрел на него молча и неопределенно.
— Вот чертовщина! И разглядеть вас как следует не могу! — забеспокоился Зажигин. — Бревна таскал на заводе и очки потерял. Вижу, стриженые. Когда ж туда?
— Завтра утром.
— Завтра?! — Зажигин зашарил по карманам. — Завтра, значит… Так… — Он надел пиджак, вытянулся. — Братцы! Не откажите! Все наши испарились. Я один, как перст. Даже пахан мой в ополчение добровольно подался: никогда не думал, что он такой патриот. А меня не берут. Я уже осточертел всем в военкомате… Братцы! Не побрезгуйте. Заскочим — выпьем. В первый и последний… Угощаю. Навек обяжете.
— Почему ж в последний? — Олег рассмеялся и обнял Зажигина за плечи. — Пошли, Николай не угодник…
Зажигин повеселел. В «американке» боком прислонился к стойке, театрально швырнул на прилавок четвертную:
— Русским людям русской водки по сто грамм.
— Водки нет. Берите пиво. А то и оно скоро исчезнет…
— Э! Ладно! В сей исторический миг не содержание важно — форма. Так, Олег?
Мы встали к свободному столику. Олег взглянул на часы. Зажигин спохватился.
— Извини. Болтаю. Язык мой — враг мой. Я не то хотел сказать… Ты знаешь? Поверь, в первый раз почувствовал, что я всех вас, разбойников, люблю…
Олег кашлянул, поднял кружку с пивом.
— Пей, Коля. А то нам пора…
— Э, черт, раскис… Ну ладно! Вертайтесь, ребята! Я, может, только прозрел, а военкомат слепым считает. На завод послали бревна таскать! А? На большее не гож. «Нестроевой, нестроевой»… Да разве можно с таким отвлеченным понятием подходить к человеку? Куда ж мне теперь? В институт? За книжечки? Э, ладно! Вам не до меня. Что только деется?! Девчонки-неженки, каблучки точеные, соплей любую перешибешь — бревна со мной ворочают.
Николай, может, впервые говорил искренне, а мы стояли как истуканы. Нас ждало прощание с родными, надо было успеть выкопать для них на огородах «щели» — укрытия от бомбежек.
Отправлялись мы от аэроклуба — двести курсантов, назначенных в одно училище. С песней прошли по шоссе мимо школы с заклеенными крест-накрест окнами, мимо школьного двора, заставленного партами: в школе развертывался госпиталь.
На перроне, кроме родных, других провожающих не было. Но перед прибытием поезда появился загнанный и запыленный секретарь горкома комсомола Синицын. Нас построили, и он охрипшим ска голосом зал напутствие. После митинга подошел к нам с Олегом.
— Сегодня третий раз сюда приезжаю. Все провожаем. — Подкладкой кепки вытер наголо стриженную голову. — Братаны в первый же день ушли — теперь, наверно, воюют. Скоро и я на фронт. Только замену подберу… Кстати, Олег, Топоркова школьным секретарем потянет?
— Надя? — Олег лишился речи, но потом пришел в себя и показал Синицыну большой палец.
Подошел поезд. Курсанты рванулись в забронированные для них вагоны. Когда я, заняв место, выглянул из окна, то увидел лишь медленно, буква за буквой, уплывающую станционную вывеску.
В училище мы с Олегом попали в разные роты, но я при каждом удобном случае навещал его и Хаперского.
Настроение у всех было неважным. Нас одели в старую солдатскую форму и водили засыпать песком потолки, возить учебные цементные бомбы, копать щели и бомбоубежища. Еще мы ходили в караул и дежурили на кухне.
Такое времяпрепровождение казалось нам преступным. Сводки с фронта раздирали душу.
Письма в наш город возвращались обратно со странной пометкой: «Адресат выбыл». Все объяснила моя мать. Она сообщила об эвакуации завода, об отъезде отца и соседей с нашей улицы.
Однажды осенним вечером мы сидели на камбузе вокруг бездонного бачка и чистили картошку. Горела коптилка, освещая скудным светом лица курсантов. Мы с Олегом попали в один наряд и сидели рядом. Скучный разговор пометался, как пламя коптилки под ветром, и угас. А потом кто-то тихо спросил:
— Братцы, а сможем ли мы победить?
— Ты что?! — нож замер у Олега в руках.
— А ты не штокай! — парень рассердился. — Можем мы начистоту поговорить? Никто из нас Адольфу челом не ударит.
— И все-таки — что? — Олег подался вперед.
— А ничего… Душа болит! У тебя нет?
Олег впервые в жизни попросил у соседа докурить, закашлялся от неумелой затяжки, зло затоптал окурок.
— Коммунизм будет! Обязательно будет! — парень захлебнулся от слов. — Это закон. Но сейчас-то на всей планете — капитализм. Так? А мы? Мы — одни. И, может, мы как парижские коммунары?.. А! Ребята! Нет, мы не сдадимся на милость! Будем биться до последнего! Мне не страшно! И жизни не жалко! Вы поймите — я не от страха. Я готов… И пусть погибнем! И не зря. На нас научатся, как… на Парижской коммуне… Здорово, что мы есть! Что боремся! Но…
Олег рассмеялся, хлопнул курсанта по загривку.
