Неужто она, сама того не ведая, дала какой-то повод Варшамову? Как он смеет на что-то надеяться! Она попыталась, мысленно оглянувшись назад, проверить самое себя, припомнить каждый свой шаг, каждое случайно оброненное слово. Нет, ей не в чем себя винить. Она находила в своем сердце слова ласки и утешения для каждого, разве только одному доставалось больше, другому меньше, — не все всегда взвесишь…
Дойдя до конца аллеи, они остановились.
Аразян чувствовал себя в полной растерянности и проклинал в душе и себя и Варшамова.
Какое-то внутреннее беспокойство охватило Анну. Она подняла глаза и в упор посмотрела на Микаэла. Трудно сказать, чего в этом взгляде было больше, жалости или сочувствия, — уж очень незавидна была взятая им на себя роль.
— Я вас поняла, товарищ Аразян. Вам нужен ответ? К сожалению, я не смогу вам сейчас ничего сказать. Позвольте мне дня два подумать… — Больше она не могла произнести ни слова.
— Как прикажете… — смутившись, ответил ей Микаэл.
Слова жгли ему губы.
Через два дня Микаэл получил от Анны ответ. Она писала:
«Дорогой друг!
Вам, вероятно, это письмо покажется странным. В самом деле, вместо лаконичных «да» или «нет» — целое послание. Что поделаешь — вы задали мне трудную задачу. Поэтому вооружитесь терпением и, пожалуйста, дочитайте до конца.
Убогой и жалкой могла бы показаться человеческая мысль, если бы, отбросив, оставив в стороне целый мир, складывающийся из этих крошечных «да» и «нет», — мир чувств, переживаний, мук, — она ограничивалась сухим заключительным итогом.
Простите, если я излагаю свою мысль недостаточно ясно. Я-то сама хорошо знаю, что хочу сказать, но в слова это не укладывается.
Не знаю почему, но какой-то внутренний голос говорит мне, что я должна быть с вами искренней, как с самым близким и родным человеком. Не скрою, я глубоко уважаю вас, а возможно, и больше, чем уважаю. Я еще и сама как следует не разобралась в своем чувстве, да, признаться, и не задумывалась над этим. Но то, что оно существует, — неоспоримо.
Позвольте же мне сказать обо всем прямо. И знайте: вы можете не насиловать себя с ответом — не на всякое письмо обязательно отвечать. Мне просто захотелось поговорить с кем-нибудь, открыть кому-то свое сердце.
Судьба моя сложилась плохо. Может быть, даже мало сказать плохо, — трагически. На мою долю выпало столько испытаний, словно жизнь только и заботилась о том, чтоб показать мне, на какие жестокости она способна.
Вообразите себе счастливую семью, благополучие которой добыто ценой тяжелых усилий. Мы начинали на пустом месте. У нас были здоровые руки, любовь друг к другу и бескрайняя вера в будущее. Вот это единственное богатство и легло в основу нашего семейного очага. Муж мой Артем днем работал на шахте, по ночам занимался. Так же и я. Встречались мы всего на несколько коротких часов в сутки. Но эти часы были полны такого взаимного тепла, такой заботы и ласки, что грешно было мечтать о большем счастье. Потом Артема выдвинули — он был в числе тех лучших людей, которым партия и правительство доверили работу в Рабоче-крестьянской инспекции. Здесь он тоже не знал ни сна, ни отдыха, переутомлялся, нервничал. Но стоило ему войти в дом, как он точно сбрасывал с себя все тяготы и заботы и светился, как ясное солнышко.
Вскоре один за другим появились на свет наши дети, наполнившие дом еще большей радостью. Это было уже полное счастье…
Но вот грянула война, и ее неумолимые руки все скомкали и искалечили.
Дом наш сгорел, и я не в силах была спасти даже щепочки: так и ушла — с пустыми руками.
Двое любимых ребят сгорели в теплушке у меня на глазах, я не сумела спасти их. Это было в дни нашего отступления. И до сих пор каждую ночь меня мучат ужасы, я все вижу своих детей, погибающих в огне.
Вы, может быть, лучше поймете мои переживания, если я в двух словах расскажу вам, как это произошло.
В дни отступления наш эшелон был задержан на глухом полустанке. Как я уже сказала, у нас с собой ничего не было, и я вместо тюфячка подостлала малышам толстый слой сена. Когда они уснули, мы с Эдвардом отправились за водой.
Как раз в эти минуты на полустанок налетели немецкие самолеты, началась бомбежка. Боже мой, какой это был ужас.
Когда мы подбежали к вагону, он уже пылал. Не знаю почему, но мне подумалось, что огонь прежде всего охватил сено, на котором спали дети.
Я как безумная бросилась в вагон, но было уже поздно.
Увы, это не было последним посетившим нашу семью горем.
Вскоре я потеряла и самого дорогого на свете человека — моего любимого мужа. Он погиб на фронте. Вместо него у меня остался клочок бумаги — извещение о смерти. С ним я не расстаюсь ни на минуту, ношу его у себя на сердце.
И вот, как потерявшая свое гнездо, раненая птица, я донесла свое окровавленное сердце до этого незнакомого города. Добрые люди дали мне кров и приют.