— А-а-а, добро пожаловать, Микаэл-джан!.. — Варшамов крепко потряс руку друга.
Аразян познакомил его с Леной. «Карабахский орел» не замедлил представиться ей по всем правилам:
— …Кавалер шести орденов и семи медалей, майор запаса, хотя, между нами, чин капитана был мне более к лицу…
Лена снисходительно улыбнулась.
— Прошу… Располагайтесь как дома. — Варшамов пододвинул гостям стулья и вернулся в свое кресло. — Не могу привыкнуть к этому бюрократическому трону, — сказал он, похлопывая по подлокотникам кресла. — Клянусь, Микаэл, я за день не больше получаса на нем сижу. С утра до ночи в мастерских, в палатах, с детьми. Покажу вам все, если у вас есть время. Но вы, понятно, больше сейчас думаете о своем. Должен сказать, что вам повезло. Не ребенка я вам выбрал, а настоящее сокровище — дивная девочка. Микаэл, должно быть, уже говорил вам, что я девочку выбрал? — обратился он к Лене. — Честно говорю вам, что сам удочерил бы ее, кабы не был одинок как сова. Не девочка, а картинка. Вот сами увидите. Наши воспитательницы уже подготовили ее, сказали, что за нею придут отец и мать. Девочка горит нетерпением. С матерью она, видно, давно рассталась, совсем ее не вспоминает, все об отце говорит. Нужно проявить побольше тепла, ничего больше, и ребенок на веки вечные ваш… Да, не забыть бы, необходимые документы принесли?..
— Конечно… — Лена вынула из сумочки несколько скрепленных булавкой листков и положила на стол.
Варшамов бегло просмотрел их и вышел из кабинета.
Лена заметно волновалась.
Вот сейчас в комнату войдет чужая, незнакомая девочка, и Лена должна сказать ей такие слова, чтобы сиротка сразу поверила, что перед ней ее родная, настоящая мама.
Микаэл молчал. Он стоял спиною к Лене и смотрел в окно. Лена не видела его лица, а ей очень хотелось знать, что переживает, о чем думает он в эти минуты. Волнуется или спокоен?
Варшамов задерживался, и Микаэл знал почему: девочка была не в детском доме, а у одной из воспитательниц. Ои уже целую неделю ни разу не видел дочки, и эта неделя показалась ему вечностью. Теперь ему предстояло самое трудное: сумеет ли он сохранить хладнокровие, когда в комнату вбежит Каринэ?
Стукнула дверь, Микаэл и Лена обернулись. На пороге стояла девочка, появления которой они с таким нетерпением ожидали.
Ее провожатые — Варшамов и воспитательница — отстали от нее и остановились в коридоре.
Приложив пальчик к губам и робко мигая большими черными глазами, девочка отчужденно поглядывала то на Лену, то на Микаэла.
Микаэл сделал два-три шага ей навстречу.
— Па-па!.. — вдруг громко и радостно крикнула девочка. Она порывисто бросилась к отцу, крепко обняла его, прижалась личиком к его лицу.
У Лены на глазах выступили слезы. Молодец Микаэл, у него крепкие нервы, а ведь она могла бы разреветься, если бы девочка с криком «мама!..» кинулась ей на шею.
А как хороша эта девочка! Копна ее черных кудрявых волос повязана шелковой лентой, концы которой торчат в разные стороны, как заячьи ушки. Платьице коротенькое, в складочках. Из-под него виднеются кружевца батистовых штанишек. Туфельки новые, красивые, чулочки в полоску. Да, конечно, будь у Варшамова семья, он бы сам взял эту чудесную девочку.
И зовут ее Каринэ — как красиво!
Лена удивилась, что, перебирая женские имена, она забыла об этом, таком чудесном имени.
Лена, казалось, могла только радоваться явной перемене, происшедшей в Микаэле. Теперь ей уже не на что было жаловаться. Все свое свободное время Микаэл проводил дома, с нею и ребенком. Из Москвы пришло уже несколько телеграмм, но он, под разными предлогами, все откладывал отъезд. Меньше он бывал теперь на всевозможных совещаниях и конференциях, отказывался от всех приглашений и не особенно охотно приглашал к себе. Наконец, нет больше женщины, которая причинила ей столько горя, — о том, что Анна уехала к мужу, Лена знала не только от Тандиляна, об этом ей говорили и другие.
Конечно, очень большую роль сыграла Каринэ: она вернула домой Микаэла, привязала его к семье. Как же после этого не любить девочку?
Но горе в том, что горячие, искренние чувства Лены не встречали у Каринэ ответа. Девочка не привыкала к ней, не признавала в ней родного человека. Это крайне удручало Лену.
Днем ребенок неразлучен со старушкой Текле, согласившейся стать нянькой, вечером — с отцом.
Каринэ не избегала Лены — подойдет, обнимет, но — только когда ее попросит об этом Лена. Не позовут ее — сама и не подумает.
В чем же дело? В чем?.. Или есть в ней что-то, что отталкивает ребенка? Или она не может ласкать так, как ласкает настоящая, родная мать?..
Лена долго пыталась найти причину такого отношения к себе девочки и наконец, рассердившись, обратила весь свой гнев на ни в чем не повинную Текле: это ее присутствие всему мешает. Не будь тут старой няньки, ребенок волей-неволей привык бы к матери.
И Текле сразу стала ненавистна Лене. Теперь все, что бы ни делала старушка, было ей противно. Она говорила с Текле раздраженно и по мелочам к ней придиралась.