Микаэл ответил на поклон, но, занятый своими мыслями, даже не узнал в смазливой толстушке медицинской сестры Дуси. Это она посоветовала матери большого мальчика позвать Микаэла; она же и показала, где он живет.
Микаэл подошел к больному, поставил рядом одой саквояжик, снял фуражку и присел на табуретку подле кровати.
— Ну, расскажите, что с ним такое? — спросил он, должно быть, машинально, потому что по дороге женщина уже рассказала ему обо всем.
Не дожидаясь ответа, он откинул край одеяла и, нащупав одной рукой пульс больного, другой достал из кармана часы. Почувствовав прикосновение холодной руки доктора, больной чуть приоткрыл воспаленные глаза.
Это был худосочный, бледный мальчик лет восьмисеми. Его сухие, потрескавшиеся от сильного жара губы были мучительно искривлены.
Микаэл внимательно осмотрел больного.
Положение было тяжелым. Непроходимость кишок осложнялась воспалением брюшины. Нужна была срочная операция.
Но — когда, где, как?.. Да и поможет ли еще операция? Выдержит ли слабый организм ребенка?
Микаэл погладил мальчика по головке и откинул прядь волос, спадавшую ему на лоб. Спокойное поведение врача приободрило окружающих, все облегченно вздохнули: «Ну, вот, а мы-то боялись…»
Больного нужно было сейчас же доставить в госпиталь. Но как? Машины под рукой нет, а нести мальчика на руках — невозможно. Оставалось срочно вызвать из госпиталя санитарную карету.
— Есть в доме телефон?
— К чему вам телефон, товарищ доктор? — нетерпеливо перебила Дуся. — Я птицей слетаю, дайте только записочку…
— А вы знаете, где находится госпиталь?
— Я?.. — Дуся улыбнулась, обнажив ряд ровных белоснежных зубов. — Разве вы меня не узнали?..
Ну, конечно, Аразян узнал ее.
— Ах, это ты… Дуся?.. Ты как сюда попала?
— Да я тут живу, в этом доме.
Микаэл торопливо набросал записку дежурному врачу.
— На, беги…
Врач дождался прихода машины, я сам поехал с больным в госпиталь.
Целых два месяца Эдвард был прикован к постели. И все это время Анна ни на минуту не покидала сына. Чтоб получить на это право, она добровольно приняла на себя обязанности госпитальной сестры и ухаживала не только за сыном, но и за всеми больными в палате.
За эти два полные тревоги месяца она, кажется, нм разу не поспала спокойно. Подсядет к кровати сына, положит голову на край его подушки, подремлет немного и — снова на ногах.
Операция была очень тяжелой и продолжительной. Почти никто из врачей не верил, что этот изнуренный, тощий, как скелет, мальчик сумеет ее перенести.
Но опытная рука Микаэла не изменила ему и на этот раз — с присущим ему искусством он удалил омертвевшие кишки, и, казалось, все прошло благополучно.
Но не прошло и десяти минут после того, как мальчика доставили в палату, когда в кабинет главного хирурга в панике вбежал его помощник Дронов.
— Умирает…
Микаэл бросился в палату. Губы и ногти у ребенка посинели, пульс почти не прощупывался.
От нервного перенапряжения у Микаэла дергалось лицо. «Неужто все наши усилия были напрасны?» — мелькнуло у него в голове.
Дронов и хирургическая сестра возились у постели умирающего, пытаясь вернуть его к жизни.
Микаэл раздумывал не более минуты. Трудно сказать, что он успел передумать за это время, но только, опомнившись, он коротко приказал:
— Адреналин!
Дронов, чтоб не терять времени, не стал кипятить шприц, а только окунул иглу в спирт и сделал Эдварду укол в область, смежную с сердцем.
Прошло несколько томительных секунд, и ребенок начал подавать признаки жизни. Синюшность стала постепенно проходить, губы порозовели, вздрогнули, и он глубоко вздохнул. Пульс забился ритмично. Микаэл распорядился сделать больному переливание крови и вышел из палаты.
Не успел он выйти в коридор, как к нему кинулась Анна. От волнения она не могла произнести ни слова, но в лихорадочно горящих глазах ее стоял немой вопрос.
— Мальчик будет жить, — спокойно сказал Микаэл.
Войдя в свой кабинет, он запер дверь и упал па кушетку, сразу погрузился в глубокий сон.
С того самого дня, когда Эдвард был переведен в госпиталь, для Анны началась совершенно новая жизнь. Здесь, в стенах госпиталя, перед нею открылся особый, незнакомый ей доселе мир.
В небольшой палате, куда после операции был перенесен Эдвард, почти вплотную стояли двенадцать низеньких коек. И на каждой из этих коек, покрытых однотонными, мышиного цвета одеялами, жила особая, не похожая на другие жизнь, со своим миром чувств и переживаний.
Достаточно было одного неосторожного слова, чтобы больной растревожился, потерял покой.
Анна болела душой за каждого раненого и старалась по мере сил облегчить людские страдания.
— Сестрица Анна, сам бог тебя послал, — говорил ей хмурый пожилой солдат, сибиряк Прохор. И в эти минуты его грубый, неприятный для слуха голос звучал тепло и дружелюбно.
У Прохора была раздроблена нога. Он хорошо знал, что ему не миновать ампутации, но держался мужественно, не поддавался.
