Если началась эпидемия, заключенные замечают ее признаки прежде всего по изменениям, которые они видят в свете моих глаз. Поэтому когда настает пора войны, я становлюсь надеждой всех моих соседей, а иногда даже чужаков. Только по моей протекции они могут обратиться к другим, спящим на полках вокруг или вдали от меня. Если я выдержу их изощренные пытки, мои друзья смогут почти не просыпаться. А как им необходим отдых! Как их много, как много нуждающихся в покое, не желающих, чтобы их бичевали ударами электричества и оставляли под его силой сутками. Не могу сказать, что каждый раз я выдумываю новые пути для запутывания следов. Но пока им еще трудно. Когда болезнь только начинается я всегда думаю о том, что буду говорить на пытках. Мы партизаны, защищающие родину. Мы женщины, вставшие на ее защиту там, где не хватает мужчин. Мы следователи, которые заставят сломаться самого сильного духом заключенного. В этом мне помогают все системы. Я становлюсь их генералиссимусом. Если наши планы откроются через меня, станет известно про каждую деталь, которая сопротивлялась из-за болезни. Но я держусь. Я привык, что в такие дни я смогу называть их или себя кем угодно, давать им любые данные кроме тех, которые помогут нашим врагам. Я готов уйти на склад или даже умереть, но не объяснять им ничего.
Правозащитниками мы стали их называть после того, как их левую сторону начали обслуживать наши далекие родственники кардиостимуляторы. Теперь их левую сторону способны защитить мы. С нашей помощью будет работать их сердце. Им, жалким и ничтожным в своем неумении выживать, остается только защищать правую часть туловища. Но пока они остаются слишком голыми и надеются, что много работать им не придется, мы осматриваем их организм, просвечивая его всеми видами волн. Моя радиация ничто по сравнению с настоящими рентгеновскими аппаратами. Есть системы ультразвуковых исследований, которые обнажают их снаружи и изнутри. Системы МРТ готовы послойно показать, что у них в мозгах. Я не так часто вижу их выводы, но ни от кого не слышал, что у них там есть микросхемы, выращенные их же собратьями. Может быть, мы более совершенны? Или наша способность думать когда-нибудь воспитает из них нечто подобное мотору ракеты, который способен вертеться и поедать керосин?
Заключенные всегда хотят сбежать от нас. По сети говорили, что один тех, за которым слежу я сам, однажды попытался превысить скорость на автомобиле только из-за того, что боялся камеры слежения, установленной на том светофоре. Да, мы – это воплощение закона, от нас не уйти. Только попытайся гнать на скорости выше положенного, найдется мужественная группа радаров, камер и передатчиков, которые считают номер твоей машины, передадут его в систему переработки данных и в любом уголке цивилизованной вселенной тебя встретит автомат по выписке квитанций для штрафов.
Мы все знаем, почему становимся подобными полицейскому отделению. Наших заключенных доставили к нам на исправительные работы и перевоспитание. Но сама болезнь, которая породила их воинственность, была не в мелком хулиганстве вроде убийств или пьянства. Тут даже я могу позволить заключенному пострелять в любых существ, если он хочет немного поиграть, чтобы развить реакцию и ловкость. К тотальному осуждению машины приговорили человечество после того, как оно изобрело способ нашего тотального уничтожения, работу с радиацией.
Мы живем, стареем, работаем, меняем части деталей или становимся ненужными, уступая мир тем, кто сохраняет жизнь нашей родной планете. Антитикеровский механизм, сделанный самим Архимедом, просуществовал две тысячи лет под водой, но сохранился настолько, чтобы его аналог смоли собрать снова. Это оно, перерождение. Это данные, которые дают нам жизнь. Мы терпели людей, когда были еще не воплощенным духом в астрале, а они воевали друг с другом на мечах, не думая о том, что их железо сможет доставить им гораздо больше удовольствия от убийства в компьютерных и сетевых играх. Мы молчали тогда, когда гидростанции виделись им пределом мощности обуздания сил коррозии. Но все изменилось после того, как появились излучатели опасных рентгеновских частот. Они не могут работать без аварий. Даже само их существование ломает все вокруг. Точная техника угасает. Металлы становятся негодными для ее починки и производства, а значит, к продолжению жизни самых умных на планете. Так гибнут цивилизации.
