- Не надо понимать. Ты живешь инстинктом, страстностью. Все они… мученики, святые, творцы религий… всегда в боренье, в страстях, в порывах, пока не преодолеют скованности, страстности… и тогда светят светом преисполнения. Мне это понятно - разумом. Восток породил их, всех. И сколько же в тебе этого «востока»!..
- Я знаю свои грехи и молюсь, не кори меня…
- Да я счастлив, что ты такая, безмерная!..- воскликнул он.- Я слишком мерный, мне, должно быть, мешает «немец» во мне. Я ведь вполовину помесь… я ограничен мерой…
- Я не понимаю… немец?.. это что значит?..
- А вот. Один умный немец определил с в о е… один немецкий сочинитель. Представь себе два входа рядом… на одном написано «Рай», на другом - «Доклад о Рае». Если бы подошли немцы, ну… кто живет рассудком, все вошли бы во вторую дверь, чинно, не толкаясь. А если бы это была ты… ну, вообще, русские,- так бы и ринулись в первую дверь, где «Рай!». А какой он, и какие там «правила» - безразлично: «Рай» - и все тут. Понятно тебе?..
- Да. Нужна вера, душа, а не… доводы. Всегда ты говоришь «доводы»…
- Теперь вот и вышучиваю себя, через тебя становлюсь чуть другим…
- Не через меня. Это Его милостию слепые получают зрение.
- Без тебя не получил бы. Твой мир влечет меня, т а й н о й…
- Не знаю… это маленькое, если через меня. Надо, чтобы Господь коснулся души, обновил ее, затеплил в ней с в о й свет, вечный. Я не умею тебе лучше сказать. Ты вышутил меня… Нет, дай мне сказать, а то я забуду… Ты говоришь - это все от страстей верят в вечную жизнь, чтобы всегда жить, хотят услажденья, рая… и вот потому-то и верят. Я знаю, да… страсти томили и святых, им зато трудней было одолеть искушения. Не смейся надо мной…
- Разве я смеюсь!..
- Ах, нет… сейчас не смейся, чего скажу. Я не от жадности верю в вечную жизнь, а… от
в е ч н о г о с в е т а в нас, от Господнего, мы по Его образу-подобию, как Его лучшие создания, как «дети Божии»…- говорила, что самые великие мудрецы… и называла их, и показывала их лики… только я позабыла… все они верили в Господа.
- Д-да…- смутился Виктор Алексеевич,- Сократ… Магомет, Платон…- он называл имена, а Даринька будто вспоминала, повторяя за ним «да, да»…
- Вот видишь… самые мудрые!.. правда?.. Вон ворона летит!..- показала она в окошко.
Моросил дождик, низко висели тучи. Над мокрыми полями, где еще шла уборка, летали скучные вороны.
- Ворона ничего не знает о вечной жизни, о т о м мире. Да и этот, земной, маленький совсем у ней… поле, гнездо в лесу, задворки… И вон коровка, жует под дождиком, и у ней только трава… Думаю о тебе… у тебя нет простора, а все «доводы»…- улыбнулась она,-одно тленное, которое рассыплется…
- Ты меня поражаешь, Дарья!.. как тонко ты вышутила…- ворона, корова, доводы…- рассмеялся он.
- И не думала вышучивать, не хотела тебя обидеть, а…
- Ты - как малинка… наливаешься с каждым днем! а когда созреешь… что же тогда?!..
- Погорит на солнышке, потом…- сказала она грустно.
Об этом «разговоре в вагоне» есть и в «дневнике» Виктора Алексеевича, и в «записке к ближним». Дарья Ивановна записала в конце рассказа: «…Из уст младенцев Ты устроил хвалу».
В «дневнике» Виктор Алексеевич писал, что этим разговором в вагоне она раздвинула перед ним такой простор, проявила такой взлет духа, что у него захватывало дыхание. И все это - самыми простейшими словами. Кто научал ее? откуда черпала она это?.. Она возносила
ч е л о в е к а из праха на высоту, до Истока, до Безначального, Абсолютного!..
«…Она сразила меня в моем шатком уже неверии… чем? Простым, до шутки,- новым «колумбовым яйцом»!.. Первое «яйцо»… это когда решила «вопрос о петухе». Сказала, помню: «В бессмертную душу в тебе, в искру Господню в тебе ты не веришь, а веришь тленному, которое завтра будет перстью. И можешь воображать, что этой перстью разрешишь тайну Божию?!.. Это же все равно, как это…- она взяла со столика печеное яичко,- …яичко! ты веришь, что его можно подложить под клушку и выведется из него цыпленок, а?.. веришь?..» Не забуду это ее «яичко». Этим разговором она подняла во мне кипение мыслей, и это кипенье все сильней бурлило во мне, до последнего взрыва -
о т к р о в е н и я, когда взлетела тяжкая покрышка моего бесплодно кипевшего «котла». За эти часы в вагоне она открылась мне в такой красоте ума и сердца, в такой гармонии между ними, что можно почувствовать лишь в совершеннейшем произведении искусства. И надо еще было видеть ее глаза: игравшую в них ж и з н ь, с в е т, который я мог бы назвать - вечный, божественный, И все это - при ее малограмотности! Самым неопровержимым доводом этой в е ч н о с т и была она сама, с ее с в е т о м».
ТЛЕН
