Ждали чего-то у церкви. Прошла баба, завернув на голову подол. Окликнули ее, но она оказалась бестолковой, никак не могла понять, чего им надо. А они спрашивали, нет ли здесь стариков, кто мог бы что-нибудь им сказать об усопшем болярине Феодоре… Она и не слыхала о таком. Что-то, наконец, уразумела и показала на задворки попова дома: «Там просвирня тулится в сараюшке, чего, может, и знает».
Насилу они дозвались: просвирня была глухая и нездешняя, а с «того конца»… Дали ей рубль.
- Приход бедный, господа на церкву не подают… утираны… что ли.
Народ ходит на тот конец, там московский подрядчик богатую церковь воздвиг, и батюшка там другой, «не наш колючий», служит благолепно и вразумляет. Была тут до нее старушка просвирня, да померла,- «она про господ сказывала, да я призабыла… про девицу сказывала, дьяконову сиротку, она к барину в Москву уехала». Ничего больше не дознали. Да что и узнавать,- все известно.
Прошли к поместью. Усадьба была обнесена с казовой стороны решеткой, местами уже раздерганной. Стоял остов въездных ворот: каменные столбы с рыжими тычками, для фонарей. В пустой аллее, в глубине, белелись колонны дома, гоняли в визгливом лае две борзые. Дождь барабанил по лопухам. Прошел мальчуган лет четырнадцати, босой, с подкрученными мокрыми штанами, в облепивших ноги семенах. Был он в матроске, с удочками, в накидке. Небрежно оглядел их, - видимо, барчук.
- Скажите, это чье имение?..- спросила Даринька.
- Наше, Велико-Княжье! - бросил мальчуган и приостановился.- А вам кого надо?..
- Нам, голубчик, ничего не надо,-сказал Виктор Алексеевич, - а ты вот что скажи…
- Почему говорите мне - «ты»?.. я не привык к «тыканью»!.. И вовсе я вам не «голубчик»!..
Он не уходил,- видимо, ожидал, что ответит «невежа». Виктора Алексеевича раздражила заносчивость мальчишки.
- Простите, милорд…- вы, кажется, принадлежите к историческому роду…… и должны знать, что в этой захудалой церквушке покоится прах ваших славных предков… и в какой же мерзости запустения!..
- П-шли вы к черту!..- взвизгнул мальчуган и побежал.
Они остолбенели.
- Надо было!..-с сердцем сказала Даринька.
В тот же день выехали они в Москву.
КРУЖЕНЬЕ
Не хотела их отпускать Москва. Столько объявилось мелочей, покупок - пришлось задержаться и снова отложить «новоселье» до следующего воскресенья.
Поездка разбила Дариньку. Пролежав два дня, она сказала, что хочет поговеть, едет в Вознесенский монастырь, там ночует у знакомой монахини. На другой день она вернулась успокоенной, просветленной, очень хотела есть, но сперва вкушала теплую просфору, особенно душистую, «вознесенскую», и запивала кагорцем - теплотцой. С удовольствием ел просфору - «удивительно вкусная!» - и Виктор Алексеевич и запивал кагорцем. Нашел, что это «нечто классическое, сохранившееся от тысячелетий, священное… чистейший хлеб и чистейшее вино!..». У греков был даже особый глагол для этого «соединения воды и вина»… Даринька сказала:
- Это «омовение уст» после принятия Святых Тайн, т е п л о т ц а… Да, это древнее установление, Христос освятил его.
Виктору Алексеевичу стало неловко за свою «вычурность»: все у него неопределенное, а у ней - ясное и простое, без всякого сомнительного «нечто».
Даринька отдалась заботам: надо было всем привезти гостинцев, порадовать. Она составила список, кому - чего, и смутилась, можно ли истратить столько. Он поглядел список и удивился, как все продумано.
- Ты хозяйка, у тебя свои деньги, делай по своей волюшке. Получаешь с твоих бумаг больше 600 рублей в месяц. Мои средства, жалованье… мы теперь богачи.
- Это страшно, богачи…- сказала она.- Мы должны жить…
- …и будем жить так, чтобы не было страшно,-прервал он ее.- Тебя радуют чужие радости, и радуйся. Ты ангел, если есть ангелы.
- Ты же видел, хоть одного! - сказала она с улыбкой.- Ну, теперь мы раскутимся и будем кутить всю жизнь! - вышло у ней и нежно, и задорно.
- Да, я видел.
Список, в несколько страничек из тетрадки, где она упражнялась в чистописании, стыдясь своих каракуль, совсем детских, был все еще неполон.
- Трать их, с т р а ш н ы х! Как я любил дарить, когда бывали деньги!
Не был никто забыт: не только уютовские, батюшкина семья и покровские, кого знала Даринька по селу; даже ямщик Арефа…
- Пиши и того скареда, собакой-то лает!..- смеялся Виктор Алексеевич.- А меня вписала?
- Ты у меня давно вписан. Хочу и инженеров твоих порадовать.
Придумала заказать всем по серебряной чарочке, вырезать «Уютово» и день. Проверяя список, она воскликнула: «А Витю и Аничку-то?!..» Он сказал:
- Милая… себя-то, конечно, и забыла!..
Она покачала головой.
- А это?..- показала она список.- Ведь это мне все дарят!..
На покупки ушло дня два. Накануне отъезда Виктор Алексеевич сказал, что теперь и его черед и чтобы она не возражала,- дает слово?
- Ну, закруживай напоследок.
Повторилось очарование первых дней их жизни,- соблазн вещами мира сего.
