«Так что есть некоторое основание сказать, что первой учительницей Елены Келлер была маленькая негритянка Марта Вашингтон».
Осторожный тон этой фразы вызван, видимо, тем, что она взята из докторской диссертации, защищенной Александром Ивановичем Мещеряковым.
Из Загорского интерната Алан Хейс уходил, прижимая к груди щенка, — наверное, тоже сеттера; во всяком случае, про себя я назвал его Беллой. Длинноухий, с блестящими глазами, совсем как живой — такого не купишь в магазине. Его сделали своими руками дети, лишенные зрения и слуха. Они же обшивают малышей, делают мебель, изготавливают булавки. Молоток, отвертка, рубанок, швейная машинка, утюг — все это в их руках работает не хуже, чем у обычных детей в обычной школе. Но производственные мастерские здесь — не просто место, где проходят уроки по труду. Тут формируются человеческие личности. Гвоздь и пила, игла и ножницы, так же как ложка и вилка, как и другие гениальные изобретения, сделанные людьми — и сделавшие людей, — очеловечивают слепоглухонемого ребенка. Ведомый учителем, он проходит в своем развитии долгий путь, одоленный человечеством, овладевает общечеловеческой мудростью, сконцентрированной в предметах быта и в орудиях труда. Научившись держать в руках расческу и стамеску, он усваивает человеческое поведение, а с ним формируется и его психика.
Интернат — он и сейчас единственный в стране — был создан лишь в 1963 году. До этого времени родители слепоглухонемых детей обращались за помощью в Институт дефектологии, в лабораторию, которой сейчас руководит Мещеряков и где раньше работал его учитель, основатель советской тифлосурдопедагогики профессор Иван Афанасьевич Соколянский. Стационара в лаборатории не было, и родители получали лишь консультацию — методические советы, как им воспитывать своих детей. Первое и главное, говорили им, — это научить ребенка самообслуживанию: есть, пить, одеваться, убирать вещи на место, накрывать на стол и массе других необходимых в быту дел. Несчастные матери и отцы, готовые на любые жертвы, только бы увидеть своих детей осмысленными существами, воспринимали эти советы чаще всего с недоумением: «Да обслужить-то мы их сумеем, и накормим, и оденем, свои ведь, не чужие. Вы нам скажите, как их говорить научить, что нам делать, чтобы они хоть слово человеческое понимали?» Непросто, очень непросто было убедить их, что без простейших навыков не может возникнуть даже малейшей возможности научить ребенка думать — у него не появится образов предметов. А если не жгучая необходимость, то ни с какими предметами слепоглухонемой иметь дело не станет — он проявляет интерес лишь к тем из них, что связаны с самыми насущными его нуждами.
Альвин Валентинович Апраушев, директор Загорского детского дома-интерната, сказал: «Зрячего глухого обучить языку намного труднее, чем слепого и глухого».
Не ослышался ли я? Но нет — Хейс, выслушав дословно мой перевод, согласно кивает головой. Спрашивать объяснений было неудобно, но первый вопрос в Москве был об этой странной фразе.
«Ничего странного, — ответил Эвальд Васильевич, — глухой, но зрячий человек, как правило, не постигает не только устной речи, но даже письменное слово остается ему недоступным. Прекрасные станочники, слесари, но не могут написать заявление в местком. А причина? Да просто жестокая необходимость не давит на них. К чему учить слова, грамматику, если можно без труда изъясниться жестами? Конечно, в школе педагог требует изучать дактильный алфавит, пробует даже заставить говорить голосом. Но ведь вот педагог отвернулся, и можно разговаривать с друзьями простым и доступным способом — жестами.
Что вас так уж удивляет? Человек повторяет в своем развитии историю человечества. К чему это нашему предку было слезать с дерева и начинать ходить на задних ногах? Необходимость заставила — кругом враги, пищи нет, надо как-то изворачиваться. Как появился огонь, топор, лук со стрелами? Жизнь взяла за горло».
…Необходимость, как и раньше, диктует нам поведение, и, поняв это, тифлосурдопедагоги сознательно используют ее, работая со слепоглухонемыми. Необходимость стала частью оборудования, таким же прибором, как, например, телетактор.
Телетактор — это прибор, он позволяет нормальному человеку разговаривать с слепоглухими. Но телетактор — это не только прибор: он не позволяет нормальному человеку остаться слепым и глухим к человеческому несчастью — и человеческому героизму.
Когда на несколько секунд выключается звук и на экране — одно лишь неподвижное лицо, это жутко, и кинематографисты крайне редко используют такой сильный прием. В жизни все намного страшнее — она может выключить не только звук, но еще и изображение. К счастью, обычно, если нет эпидемий таких страшных болезней, как, например, краснуха, природа использует эту преступную силу не чаще, чем в одном из ста тысяч своих сценариев.
