Сегодня, когда в космосе не побывало еще и ста человек, нам трудно представить себе будущие масштабы его освоения и заселения. В ближайшие годы космические корабли многоразового действия уничтожат героическую исключительность профессии космонавта, а к началу XXI века мы будем относиться к людям, работающим в космосе, так, как относимся сегодня к участникам антарктических экспедиций. Количество этих людей — летчиков-космонавтов и штурманов-космонавтов, ученых, инженеров, строителей-монтажников, энергетиков, радиоспециалистов, врачей — год от года будет расти в темпе все ускоряющемся, лавинообразном. Расчеты, проведенные известным советским астрофизиком, членом-корреспондентом Академии наук СССР И. С. Шкловским, показывают, что уже через 500 лет, а при самых неблагоприятных экономических условиях — через 2500 лет в «эфирных поселениях» в пределах Солнечной системы будет жить около 10 миллиардов человек — значительно больше, чем живет сегодня на Земле. А даже 2500 лет на шкале истории — это совсем не так много, как кажется. Куда больший срок отделяет нас от Нефертити и Тутанхамона, а фараон Хеопс, прославившийся своей великой пирамидой, стоит от нас на шкале веков в два раза дальше этих будущих косможителей. Эти наши такие далекие и, в общем, близкие потомки будут рождаться в невесомости и жить там постоянно. И, возможно, многие из них никогда и не прилетят на Землю и не узнают, что в доме их далекого предка существовал круглый стол и старинная люстра. А если и прилетят, не покажутся ли им, рожденным в необъятных просторах, смешными и нелепыми наши дома, странными и неуютными наши комнаты? И когда они прилетят, ведь им, наверное, будет трудно и очень непривычно в мире нашей тяжести, в мире, где человек так несвободен, что не может даже летать. И кто знает, может быть, перед физиологами и медиками будущее поставит новую проблему, перевернув наши сегодняшние заботы с ног на голову: а сможет ли человек, рожденный в невесомости и проведший там долгие годы, жить на Земле? Но если успехи сегодняшней науки вселяют в нас уверенность, что невесомость будет побеждена, есть еще больше оснований верить, что могучая наука грядущего справится и с обратной задачей.
Вспоминая фантастические книжки отрочества, ловлю себя на мысли, что подводных жителей «Маракотовой бездны» Конан Дойля или аборигенов «Страны слепых» Герберта Уэллса мне было жалко, а Человеку-невидимке и Ихтиандру я завидовал. Потому что у первых писатели отнимали что-то, что есть у нас, а вторых награждали способностями, нам недоступными.
Все, о чем здесь написано, — лишь наброски, материал к размышлению, не более. Абсолютно уверен я лишь в одном — будущее космонавтики, помимо всех своих научных и экономических побед, глубоко оптимистично, ибо оно способно дать человеку нечто очень важное: ранее недоступную возможность претворения в жизнь своих самых дерзких фантазий. Когда запретное становится доступным, а невозможное оказывается возможным, мы всегда вначале пугаемся этого. Не переживаем ли мы сейчас эту мгновенную робость, остановившись на пороге дальнего космоса и вглядываясь в туманные очертания парящих в звездной бездне городов? Мы скорее чувствуем, чем знаем, что за этим порогом нас ждет воплощение величайшей из всех фантазий, что наступает время соединения всех знаний и талантов, время наиболее полного и высокого проявления человеческой мысли и духа.
Сидели на береговой авандюне над пляжем, глядели на море, на валы прибоя и, прищуриваясь от ветра, перекидывались короткими фразами.
— Да, надо начинать, — сказал Гуделис. — Только вот с чего начинать?
— Ну, как и мы начинали, — отозвался Лонгинов. — С растерянности.
Странные, казалось бы, слова в устах такого знатока этих исследований. Познакомились они недавно. Гуделис приезжал из Вильнюса в Москву на совещание. Всесоюзное совещание по береговым исследованиям, впервые созванное через несколько лет после войны. Новая отрасль науки утверждала, так сказать, свое самостоятельное значение. Она выросла в игре стихий, на стыке моря и суши, вот на этой узкой прибрежной полосе, где протягивается лента пляжа и где на подходе к ней в реве и грохоте штормов разбиваются тяжелые вспененные валы. Зона прибоя.
«Береговики» — называют их коротко, этих специалистов, рыцарей новой науки. Они изучают процессы, происходящие в столкновении между морем и сушей, всевозможные перемены, от которых зависит жизнь, развитие морских берегов. В общем-то пока еще они — исследователи-одиночки, но уже готовые к тому, чтобы как-то объединиться. Наступать вместе на свой бурный, неподатливый предмет исследования.
