«Хочу тебя разбудить, ты спишь не в безопасном месте: конечно, падать и падать розь! Но понижаться неприметно — все-таки падать… Ты часто был для меня предметом размышления горького, предметом разговоров с твоим братом. Вверься ему: это человек, который все для тебя сделает. Он и лучше тебя доскажет то, что не умею выразить, как бы хотел: желал бы я вместе и сильно потрясти тебя и огорчить; задача трудная».
Мы не знаем, что ответил Кюхельбекеру и брату Владимир Федорович. По-видимому, все эти усилия были напрасными. Когда до Москвы долетел отзвук событий на Сенатской площади, все члены общества любомудрия, забросив Шеллинга и Окена, стали ходить «в манеж и фехтовальную залу», готовясь присоединиться к восставшей южной армии, которая, как ждали, пройдет черед Москву для захвата Петербурга. Все, кроме Одоевского. Позже, когда волна арестов докатилась и до Москвы, президент собрал членов общества у себя в Газетном переулке в последний раз. Бледный и торжественный, он сжег в своем камине протоколы и устав общества, объявив его распущенным. Это не было изменой — своих научных и нравственных идеалов Одоевский не предал, до конца борясь за просвещение народа, выступая как прогрессивный общественный деятель, но только в рамках дозволенной легальности.
Гётеанство бывших любомудров продолжалось и дальше. Гётеанский союз общественного и научного в четырех томах «Мнемозины» как бы определил развитие основной линии в мировоззрении лучших людей России XIX века. В годы общественного подъема идеи развития и прогресса охватывали все стороны жизни. В годы реакции передовые научные взгляды как бы предоставляли убежище, островок свободы в океане мракобесия. И оптимизм, и надежду, основанную на знании закона неодолимости и безостановочности процесса познания. Как писала «Мнемозина»:
«Перед нами мириады веков, и в сих мириадах сколько новых открытий, сколько светлых путей, сколько новых сокровищ ожидают человека! Стремление духа его медленно — нам говорят о том времена прошедшие; но придет сие счастливое время, ласкающее нас надеждами столь сладкими, обещающее нам столько новых успехов, — когда бы то ни было, но придет оно!»
Почему у меня так много врагов?.. Мои противники суть все мистики, святоши, поклонники средневековья и его поэзии, слепые почитатели Гёте, — одним словом, все те, которые приписывают себе более высокие, более тонкие, более нравственные чувства и считают меня тем, что они называют низменной натурой.
«Низменная натура!»
Да, живописуя героев, страдальцев и мучеников в своих — да! — многочисленных, но, заметьте, талантливых — это сам Гёте говорил! — драмах, я показывал иной раз их слабости. Великодушный воин тут же иногда — и очень легко, между прочим, — у меня оказывается мародером. А негодяй, предатель — достойным состраданья семьянином.
Но что ж в этом плохого, господа Классики и Романтики? Высокие чувства — прекрасно! Но где в жизни вы видите их в чистом виде?
Вот вы все куда-то зовете, читаете морали, величественно игнорируете, горячо поддерживаете. А нет, скажите, между нами всеснедающей зависти и злобы к ближнему, желания попользоваться (если безнаказанно) чужим, властолюбия, чинолюбия?
Герр тайный советник, как легко в гостиной, в журчанье светской болтовни, морщить знаменитый нос по поводу людей, просто гораздо более откровенных и последовательных. Где ваш Штурм унд Дранг — только в ваших ходульных, бесконечных и вечно недописанных сочинениях?
Как министр вы допускаете и будете допускать, официально одобряя, в вашем веймарском приюте муз мои пьесы. За двадцать лет каждая пятая — моя! А господина гофрата Окена, исповедующего, но только открыто и последовательно, ваши же научные взгляды, вы уже десять лет медленно и пристойно, но неуклонно душите, вынуждая искать себе другого места по всей Германии, Австрии и в кантонах. Говорят, дело о научном первенстве — господин Окен не любит ставить перед своими трудами чьи-то имена, хотя бы это и был Гёте.
А может быть, тут иное кроется? Преследуя Окена, министр преследует натуралиста, того Мефистофеля в себе, что толкает его самого к непохвальным идеям в науке.
Уж не обессудьте, если что напутал в ваших научных сварах… Впрочем, ведь и вы неспециалист. Мое отношение ко всей современной науке вы, должно быть, знаете. Единственно бесспорное, что вынесли эти поколения мудрецов, что ничего-то они не знают. Мечты, фантазии — и никакой пользы. А вот вреда от этих воспарений, от ваших шалостей ума… Вот и ваша идея развития (помнится, Кант сказал о ней — рискованная авантюра разума) не слишком гармонирует с идеологией сохранения существующего, хотя бы с помощью «разума и света».
Не так ли?
