— Коцебу долгое время был ненавидим, но для того чтобы студент покусился на его жизнь с кинжалом в руках, требовалось, чтобы известные журналы сделали его имя презренным.
Прямо примешать Окена, Лудена и других профессоров, ведших журнальную охоту на Коцебу, к убийству, Веймарское правительство не решилось. Оно оказалось в весьма затруднительном положении. С одной стороны, оно боялось раздразнить и без того наэлектризованное «славным убийством» студенчество, с другой — «этот превосходный Занд», как писал Меттерних, открывал своим поступком путь к прямому вмешательству Священного союза. Веймар был поистине на грани вторжения союзных войск. Нужно было что-то делать. Как-то показать Меттерниху и Александру, что в Великом герцогстве есть твердая власть.
20 апреля 1819 года Окен был обвинен в оскорблении Стурдзы (о Коцебу — ни слова).
11 мая герцог предложил Окену выбор: либо он оставит университет, либо он прекратит издавать «Изис». Окен немедленно ответил, что не даст на эту альтернативу никакого ответа, и тут же опубликовал письмо герцога и свой ответ в журнале.
14 июня герцог принял решение уволить Окена из университета.
19 июня ректор прислал Окену сочувственно-извиняющееся письмо.
24 июня Окен поблагодарил коллег за поддержку и внимание.
Все это продолжало публиковаться в «Изисе». Герцог запретил издавать журнал на территории Веймара. Окен формально подчинился, продолжал издавать его в Лейпциге, живя, однако, по-прежнему в Веймаре и открыто обсуждая все перипетии своего изгнания, издеваясь над незадачливыми своими гонителями.
Вторгаясь в область истории, исследователь нередко оказывается перед искушением проделать мысленный эксперимент: проиграть всю цепь событий, заменив одно из звеньев этой цепи другим. Например: маршал Груши успевает прийти на помощь Наполеону на поле Ватерлоо. Как развернулась бы в этом варианте последующая европейская история? Попытки такого рода напоминают известный английский стишок о том, как был разрушен город из-за того, что в кузнице… не было гвоздя, в результате чего лошадь захромала, командир убит и т. д.
Исследователь описываемых в этом очерке событий тоже может оказаться перед таким искушением. Если бы Окен в одной-единственной фразе отдал должное заслугам Гёте в исследовании костей черепа человека, не началась бы долгая глухая война, которая, с одной стороны, бросила Окена в лагерь врагов Веймарского правительства (ведь одно время Окен с герцогом как будто неплохо ладил!), вызвала тем самым к жизни непримиримый «Изис», воспитавший Занда, который вдохновил целое поколение революционеров. С другой — Гёте не стал бы преследовать Окена, не изгонял его из Веймара, и вместе они бы (не пускаясь в лабиринты политики), может быть, выпустили бы такую «Всеобщую естественную историю», что вся последовательность событий в науке неузнаваемо переменилась бы. Был бы Дарвин — не было бы дарвинизма. Мне кажется, в этом очерке мне удалось доказать, что, несмотря на всю важность для Окена и Гёте спора о научном приоритете, дело все-таки было не в нем, хотя и нельзя категорически утверждать, что ничего бы не изменилось, не будь этого спора.
И все-таки был ли плагиат? Совершенно ли напрасен был гнев Гёте? Увы! Самые последние исследования все того же дотошного Г. Брайнинга-Октавио заставляют нас пересмотреть уже сложившиеся среди историков науки[23] представления о «недоразумении», о том, что Окен не мог знать о работе Гёте, поскольку та была напечатана лишь через 15 лет. Работа Гёте была широко известна зоологам еще в рукописи, широко цитировалась, и все книги, в которых были соответствующие ссылки и цитаты, Окен читал в том 1807 году (сохранились библиотечные формуляры!). В этом свете несколько иначе выглядит долгое отчужденное ожидание Гёте, его возрастающее раздражение тем, что Окен, не сославшись на него в курсе лекций 1807 года, не исправил этой ошибки и в дальнейшем. Кто знает, скольких горьких минут стоило великому поэту и мыслителю это «маленькое упущение» Окена!
Чем руководствовался Окен, всю жизнь честно служивший музе науки, почему он «бессовестно обошелся» с Гёте (выражение Гёте), причем настолько, что становится неясным, кто же был жертвой: преследуемый профессор или «всемогущий» и в то же время легко ранимый министр? Возможно, мы никогда этого не узнаем — вопросы приоритета всегда были мучительно щекотливыми и сложными. Известно только, что самому Окену хуже всего пришлось от упорной молвы о плагиате, преследовавшей его до самой смерти. Яростью и отчаянием дышит его позднее письмо в редакцию одной из газет: «Каждого, кто утверждает или дает понять, что я опосредствованно или непосредственно пришел к моей идее о значении позвонков для образования костей черепа благодаря Гёте, я объявляю злостным лгуном, клеветником и оскорбителем моей чести». Письмо это не принесло лавров Окену — Гёте уже умер, весь мир склонился перед его памятью.
