Приехали на место. Переселенцы — эсты и латыши. Народ бедный, но, сразу видно, культурный. Учителя с собою привезли. Говорят по-немецки и немножко по-русски. Дело о нежелании строиться мы покончили быстро, потому что от переселенцев власти требовали совершенного вздора. Эсты желали строиться на горе, а им приказывали — нет, стройся под горою. А там — болото, лихорадки. Зачем это было нужно — неизвестно. Вероятно, хотели сорвать с переселенцев взятку, а может быть, просто самодурствовали. Разумеется, я разрешил переселенцам от имени губернатора селиться, где они найдут для себя удобнее: земля их, стало быть, и выбор их.
Объясняясь с переселенцами, я держал в руках план местности. Вот тут-то я и увидал, насколько культурны были эти люди. Они смотрели на карту и что-то тихо ворчали по-своему. Учитель обращается ко мне:
— Они просят, чтобы вы положили карту по натуре.
— Что это значит — по натуре?
Оказывается так, чтобы страны света на карте представлялись глазам в строгом соответствии тому, как они действительно определяются в этой местности по солнцеходу… Разложил я им карту по натуре. Смотрят, тупятся и опять тихо ворчат между собою по-эстонски.
— В чем дело?
— Говорят, что если так, то им отмежевали неверную границу. Карта показывает ее гораздо дальше, чем теперь имеет участок.
— Покажите.
Показали. Вижу: действительно, длинный клин земли исчезает во владениях соседних азиатских князей каких-то.
— Хорошо, — говорю, — значит, проверим размежевку астролябией.
Землемер мой и без того зол: увез я его невесть куда, насильно, надоело ему, домой, к жене, тянет, а тут еще плетись с астролябией землю мерить. Встал на дыбы:
— У нас этого нет в предписании, чтобы землю перемеривать!
— А мы все-таки перемерим.
— Я отказываюсь, я уеду.
— Можете, но я отправлю с вами пакет к губернатору, который вы потрудитесь ему немедленно передать. А в пакете будет доклад о земельном недоразумении, на которое мы с вами здесь натолкнулись. Губернатор поручил мне покончить переселенческие затруднения, а покончить их без проверки межевания нельзя. Значит, он вас сейчас же пришлет обратно. Вы сделаете двойную дорогу и потеряете вдвое больше времени. А я, чтобы не расходовать казну на лишние прогоны, останусь ждать вас здесь.
Упал землемер духом, струсил, покорился. Дали нам коней — на межу скакать. Седел нету. Прислали тулупы. Поехали верхом на тулупах. Я дал знать азиатам, этим князьям, чтобы прислали своих депутатов: будем проверять границу.
Наставил землемер инструмент свой, взглянул, говорит небрежно:
— Да, есть неточность, только маленькая.
— А как маленькая?
— Всего несколько минут.
По всей вероятности, думал, что на минутах этих я успокоюсь: куда, мол, чиновнику губернаторскому знать, что такое минуты, а звучит безделицей. Но я еще не так давно гимназистом-то был, и астролябия у меня в памяти крепко сидела.
— Как, — говорю, — в несколько минут? Да ведь это значит, если здесь, у вершины угла, сажень, то во сколько же эти минуты разойдутся к концу плана?
Замолчал. Понял, что имеет дело не с малым несмышленком. Двинулись мы на промерку — простую, без цепей, ходом по меже. Вы знаете, что межевые знаки бывают двух родов: внешние и тайные. Внешние при захвате уничтожить или испортить легко: столб повалить, канаву засыпать. Но на тайные надо секрет знать, потому что это — глубокие ямы, в которых скрыты негниющие вещества: камень, уголь,»
Рукопись обрывается запятой. Это досадно, ведь заголовок ее таков: «Первый побег Лопатина». Значит, он, хотя и ценил работу в провинции, из провинции рвался? Стало быть, и он желал быть в столице?
Попробуем уяснить, в чем дело.
Ставрополь был не только родным городом, но и географическим пунктом, силком навязанным Лопатину. Приехать своей волей — это одно. Приехать под конвоем — совсем другое. Далее. Его общественное служение, даже столь скромное, библиотечное, вызывало злобно шпионское противодействие жандармского капитана и местного архиерея. Отсюда ощущение унизительности своего легального положения. Прибавьте известия о кипении страстей и беспорядках в университетских центрах. Отсюда нетерпеливая жажда деятельности.
В сентябре 1869 г. Лопатин в письме к Негрескулу помещает прозрачные, как тюль, рассуждения о своем «отъезде», намеченном на весну следующего года. Письмо прочли петербургские перлюстраторы. Третье отделение весны ждать не пожелало, и канун рождества Герман встретил арестантом.
Его держали на гарнизонной гауптвахте. Караул нес службы спустя рукава. Лопатину ли страшиться степных буранов? И не ярко ли светит путеводная звезда, когда трещат крещенские морозы?
