Убедившись, что Игнеда справилась с конём и благополучно скачет за нами, я пустил Рудо лесом в сторону деревушки. Очевидно, нам нельзя было направляться туда: каждый знал про постоялый двор и хозяйку, благоволящую соколам. Я злился, что мои планы расстроили самым подлым образом, а ещё больше злился на себя: за то, что взял Игнеду, за то, что не выполняю поручение Страстогора, за то, что, может быть, зря осторожничаю и всадники на Тракте просто мчатся по делам и у них нет никакого интереса к соколу, псу, медведю, княгине и хромому мальчишке.
Нам пришлось прятаться. Не обращая внимания на ворчание Огарька, я направил Рудо дальше, сквозь чащу, а Игнеде посоветовал спешиться и вести коня на поводу, чтобы ветки не исхлестали её белое лицо. Пришлось делать крюк и потратить немало времени, зато я вывел своих разношёрстных подопечных к деревеньке, сокрытой от глаз глухими ельниками. Местные промышляли грибами, брусникой и пушниной, и лесовые благоволили им, уж не знаю чего прося взамен. Я бывал здесь, нечасто, но бывал, и в одном дворе меня помнили и даже имели за собой кое-какой должок. Кто бы не воспользовался?
В этом-то чудесном местечке меня и настигли дурные вести.
Письмо принёс шустрый мальчишка и не отцеплялся от моего рукава, пока я не дал ему монетку. Не знаю, что за связи и паучьи сети у этих оборванцев, каких всегда встретишь в любом городке и селе, но работали они безукоризненно: не нашлось бы того письма, которое они бы не передали из тощих грязных рук в другие, и дальше до тех пор, пока оно не нашло бы своего адресата. На месте князей я бы созвал воробьиные стаи в подмогу соколам.
Судя по ошибкам и кривому почерку, письмо несколько раз переписывали, пока оно добиралось до меня, но имя Сапсана в конце сразу бросилось мне в глаза. Пока я читал, буквы мельтешили перед глазами, как навозные мухи, и страшный смысл слов доходил до меня медленно, словно пробивался через заслон, выстроенный моим разумом, не готовым к таким новостям.
Сапсан писал, что Кобчика и Чеглока нашли растерзанными на Тракте. После совета они вместе отправились в Средимирное, но ни луки, ни кинжалы, ни быстрые кони не спасли их от гибели. Истинно растерзали, не оставив живого места, а отрубленные руки, как и Пустельге, привязали к шеям, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что изувеченные тела принадлежали соколам, а не заезжим торгашам. Совладать с одним-то княжьим гонцом – задачка не для слабаков, сам я несколько раз противостоял и безликим, и разбойникам, и Золотой Отец ведает каким ещё врагам. Так кем должны были быть чудовища, чтобы сделать такое с двумя опытными соколами? Сколько должно было быть этих чудовищ?..
Ноги мои подкосились, и я тяжело опустился на стул. Криво выведенные строчки стояли перед глазами, даже когда я до боли, до алых вспышек зажмурился.
«Руки отрублены и привязаны к шеям покойных».
«Лица и тела иссечены в лохмотья».
Это же братья, мои соколиные братья! Крутилось, крутилось бесконечно в голове: как, кто, за что?
Меня мутило от неприятия, от горя, от ненависти. Но сильнее всего – от страха. Да, на первое место из всей мешанины чувств вышел именно страх, ледяной и чистый, такой, что мешал даже пальцами шевелить. Нас кто-то истреблял. Не просто польстился на всадницу-Пустельгу, не забавы ради отрубил красивой женщине руки. Нет, кто-то умышленно избрал своей целью соколов, выслеживал, высматривал и безжалостно карал – теперь это стало ясно как день. Неясно только, кто и за что, как вообще можно было покуситься на незыблемый символ Княжеств.
Никогда не думал, что меня может обуять настолько яростный страх. Трое убиты, ещё трое остались, и я – один из живых.
Только сейчас я в полной мере понял, как мне дорога моя жизнь, пусть кому-то она кажется пустой, пёсьей, никчёмной, к князю привязанной. Я не хотел с ней расставаться, совсем не хотел терять свою свободу, свои крылья, свой ветер и дороги, разбегающиеся и путающиеся под ногами.
Я попросил полную братину крепкой браги, не обращая внимания на протестующие крики Игнеды и Огарька. Мне необходимо было залить хмелем горе, ярость, а в особенности – страх.
Я пил весь вечер напролёт. Лакал прямо из братины, как из корыта, не боясь замочить бороду, не обращая внимания на липкие капли, стекающие по подбородку, по шее и ныряющие под рубаху. Я ничего не видел, ничего не слышал – заливал хмелем и глаза, и уши, и мысли, зная, впрочем, что зря теряю бдительность, но ничего поделать не мог.
Никогда не думал, что так дорожу своей жизнью. Не думал, что буду настолько бояться её потерять. Мне что-то говорили – я едва-едва различал голоса Игнеды и Огарька, чувствовал, что они хватают меня то за руки, то за плечи, что-то от меня хотят, но я только отмахивался от них, как от слепней, прикрикивал и продолжал пить, даже когда в животе не осталось места.
