Не стану рассказывать, как я себя ощущал, когда открыл глаза среди ночи. Вокруг стояла такая темень, что я даже порадовался, если в моём положении вообще была уместна хоть мало-мальская радость: любой свет немилосердно резанул бы по глазам, разжигая в голове костёр боли.
Я захрипел, едва ворочая распухшим языком, и тут же мне в руку сунули кружку с водой. Лучше бы, конечно, раздобыли пенного, но и вода пришлась кстати. Пока я пил, слышал, как в темноте возятся мои спутники и шипят друг на друга, споря о чём-то злым шёпотом.
Бессильно опустив руку с опустевшей кружкой, я наткнулся на что-то косматое, мягкое, а потом в ладонь ткнулось тёплое и влажное: Рудо сонно лизнул меня и вновь опустил голову на лапу. Спал у моего ложа – значит, не оставил, не дал увести себя в хлев или на псарню. На краю гудящих неповоротливых мыслей мелькнуло: а медвежонок, любопытно, где? И тут же ответом раздалось тоненькое ворчание. Значит, все здесь собрались, шельмецы…
– Кречет, – послышался голос Игнеды. – Ты меня слышишь?
– Я пьян, но не глух. Где мы?
– Где нам быть? – отозвался Огарёк. – Где ты напился, там и упал, дальше еле-еле дотащили тебя, здоровенного.
Игнеда зажгла свечу. Резануло рыжим огнём по глазам, и я зажмурился, сжал переносицу щепотью. Разомкнул веки медленно, привыкая, и осмотрел комнату, с трудом поворачивая чугунную голову.
Пёс с медведем свернулись у кровати, Игнеда с Огарьком сидели на скамье напротив оконца с закрытыми ставнями. По тому, что меня уложили на единственную кровать, я понял, что мною дорожили – даже княгиня уступила ложе пьяному, а могла бы распорядиться, чтобы меня оставили на полу. В груди моей стало чуть теплее.
– Кречет, – снова позвала Игнеда, уже тише и ласковее. Я снова прикрыл глаза, поэтому удивился, когда почувствовал, что она села на кровать и опустила ладонь мне на ногу. – Как ты, соколик?
– Как перебравший с брагой, у которого убили двоих братьев, – буркнул я. Мне хотелось отоспаться, а не отвечать на глупые вопросы.
– Отстань от него, молчи лучше, баба, – едко посоветовал Огарёк.
Игнеда фыркнула и переложила руку выше, на коленку, поглаживая меня через одежду.
– На вот, я травок попросила заварить, чтобы легче тебе стало. Выпей, соколик.
Она сунула мне новую чашку, чуть тёплую, от которой пахло мерзко, как от подгнившего сенного тюка. Я заставил себя выпить эту дрянь: если буду валяться похмельный ещё до утра и часть дня, то от этого точно никому лучше не станет. И так слабину дал, сломался, чуть-чуть Игнеду не довезя, но у меня была веская причина.
– Лучше тебе? – спросил Огарёк.
Я отшвырнул пустую чашу и откинулся на подушку.
– Скоро станет. Не бойся, утром всё равно дальше пойдём, как бы мне ни было.
– Бедный, бедный соколик, – продолжала мурлыкать Игнеда. – Натерпелся всякого, настрадался. Ничего, я тебя утешу. Одному-то тяжело, а сам молодой, красивый… И мне нелегко. Не будешь, небось, противиться. Я же вижу, как ты на меня смотришь…
После пойла у меня чуть просветлело в голове, и я учуял, что от Игнеды тоже отчётливо тянет хмельным. Ох уж княгиня ясноглазая, что же, оплакивала моих братьев-соколов или от скуки набраться решила?
Рука Игнеды ползла всё выше, пока я не остановил её. Кровь зашумела у меня в ушах: всё-таки Игнеда была красавицей, каких поискать, да и правда, заглядывался я на неё с первого её появления в тереме, а пьяный перезвон ещё не отпустил меня, хоть и мешался с тяжким муторным похмельем.
– Гулящая она баба, Кречет, – шикнул Огарёк и отвернулся.
– А ты ступай пока, мальчик, не мешай взрослым людям. Иди, иди.
Игнеда распустила волосы и склонилась надо мной так низко, что её лицо закрыло мне весь обзор. Её глаза, брови, алые губы очутились так близко, как в тот вечер у костра. Меня бросило в жар, как не бросало ни от одной девки: человечьей ли, лесной ли, речной ли… Игнеда прижалась ко мне пышной грудью и жарко поцеловала в шею. Моё дыхание сбилось.
– Один да один, соколик, и я давно уж одна, не хватает красивого да сильного…
Игнеда шептала то мне на ухо, то сама с собой, и её хрипловатый шёпот заполнил собой всё, чем я был в тот миг, вытеснил и горе, и злость, и, что самое главное, – страх. Я позабыл то, от чего так стремился сбежать, заливая в себя больше и больше браги. То, что не смогла сделать выпивка, сделала женщина.
– Ты и правда иди лучше, Огарёк. – Я сам не узнал свой взволнованный голос. – Иди.
Игнеда стала расстёгивать на мне рубашку, я обхватил её одной рукой за талию, другой сжал мягкое бедро. Дверь скрипнула и хлопнула так, что задрожали ставни: мы с княгиней остались одни, не считая спящего зверья.
Русалье Озеро походило на огромный кусок чёрного стекла, когда его поверхность оставалась спокойной. Но так было отнюдь не всегда.
