Ним ошарашенно шагнул назад, наступив на ногу мавки. Она зашипела и нырнула в кусты, оставив Нима один на один с водяным.
– Н-нет. Не надо, прошу. Я не знал! Я не думал!
Жар прошёл, будто его и не было, и сейчас Ниму стало смертельно холодно и так же смертельно страшно.
– Не думать – лучшее занятие людей, – буркнул водяной, наклонился и презрительно поднял незавершённый рисунок. У Нима в животе будто затянули узел.
– Я не помышлял ничего дурного…
Водяной медленно разорвал бумагу на клочки и кинул в воду. Озёрная гладь сомкнулась над клочьями, будто приняла угощение-жертву. Водяной отряхнул руки и снова уставился на Нима не мигая.
– Кожу снимать не буду, решил. Но ты провинился. И наказание понесёшь.
Он развел руки, и Нима снесло с ног невидимой волной. На миг он задохнулся, захлебнулся во тьме, ослеп и оглох, а когда очнулся, не было вокруг ни мавок, ни водяного, и руки его отчего-то не гнулись, будто стали чужими, будто ветками поросли. Он медленно, боясь, опустил на них взгляд и увидел, что вместо белой кожи и пальцев у него теперь – кривые чёрные лапы, не то птичьи, не то звериные, те, которые никогда не смогут держать кисть.
Ним закричал.
Рано или поздно всё отживает. Гибнет или перерастает во что-то иное, вопрос только во времени.
Вспоминая сейчас, могу сказать, что тогда я будто умер – умер и вернулся снова, выискав, непонятно как, новый смысл.
Не знаю, как сам я не отжил, потому что о тех днях у меня осталось лишь одно воспоминание: как лежу, и без того уже вусмерть хмельной, и продолжаю заливать в себя больше и больше.
Прошёл ли семиднев или два? Наверное, до двух не дотянуло, потому что когда я смог, наконец, осмысленно взглянуть в окно, снег ещё не лёг, только деревья стали почти нагими.
Моё горе, моя жгучая обида переросли в не менее жгучую злобу. Всё что угодно можно пережить, когда находишь, кого винить. И моё сознание за дни пьянства подыскало подходящую персону, чтобы ненавидеть и жаждать отомстить.
Скомороший князь – вот кто повинен был во всех моих несчастьях.
Напустил Морь, погубившую Видогоста, расплодил безликих тварей, сжёг деревни и вместе с ними – мою жизнь.
Не заболей Видогост, Игнеда осталась бы в Горвене, не попросилась бы со мной, и оставался бы я при крыльях и чести соколиной.
Руки мои до сих пор болели, хоть и наросла на ранах красная молодая кожа, бугристая и поблёскивающая. Без рисунков руки смотрелись лысыми, как поле, с которого убрали урожай. В груди у меня голодно засаднило, и злость постепенно начала остывать, превращаясь в ясное, холодное и жестокое желание расквитаться.
– Огарёк! – сипло крикнул я. Ни мальчишки, ни зверья в комнате не было, и немедленно в мою голову прокралось сомнение: а не бросили ли меня? Ну уж нет, если Огарёк с медведем могли удрать, то Рудо точно меня не оставил бы.
Когда я встал, голова предательски закружилась, но, стиснув зубы, я превозмог минутную слабость, нашёл на столе кувшин с остатками воды и жадно, в два глотка, выпил. Лицо чесалось: мне нужно было в мыльню – вымыться и бороду укоротить. Я осмотрел себя: раны ещё слегка болели, но повязки выглядели чистыми и свежими, а я и не помнил, чтобы кто-то их менял. Я отряхнулся, как пёс, оделся и вышел.
В трактирном зале было пусто, только перекатывались сухие листья по давно не мытому полу. Зато в закутке у печи дородная девка месила тесто, а рядом – вот уж позор! – Огарёк катал скалкой по пряничным доскам. Рудо с Шаньгой пристроились у тёплой печи, и медвежонок прятал морду в пёсьем мехе, будто признал в нём мамку-медведицу.
Я обмер, глядя на эту картину. Пол и столы были присыпаны мукой, сладко пахло мёдом и повидлом, девка напевала себе под нос что-то знакомое, перевирая мотив, и только прислушавшись, я узнал песню про пестропёрую курочку. И Огарёк, и девка, и пёс с медведем, и даже пряничные доски выглядели так непривычно-спокойно, так обыденно, что мой разум сперва взбунтовался, попытался отыскать подвохи и скрытые опасности. Я хотел положить руку на кинжал, но вспомнил, что не надел пояс, когда выходил, и за миг успел проклясть себя за неосмотрительность. Рывком я схватил тонкий ножик со стола, и тут же меня заметили. Первым Рудо, конечно. Вскочил, чуть не перевернул стол, стал ласкаться, в лицо мне тыкаться.
– Кречет! – воскликнул Огарёк. Лицо его просияло. – Неужели встал?!
А вот девка завизжала, увидев обросшего немытого мужика с ножом, отшвырнула тесто и отпрянула в угол, загремела посуда, потревоженная её задом. Мне сразу стало стыдно.
– Чего, в стряпухи подался? – рыкнул я на Огарька. – Ну-ка пойдём.
– Извини, – бросил он перепуганной девке и с готовностью захромал ко мне. Я развернулся и, не дожидаясь его, пошёл обратно в комнату.
– Я думал, ты так и помрёшь, упившись, – не без злорадства сообщил Огарёк. – А ты вскочил. Чего удумал?
– Садись. – Я указал на скамью, сам сел на кровать. Рудо занял собой почти всю комнатушку и вилял пушистым хвостом, будто хотел пыль отовсюду смахнуть. – Девка что, понравилась, что ли? Раз за пряники взялся.
Огарёк дёрнул плечом.
