Я принялся ощупывать решётку. Несколько прутьев источила ржавчина, и я смог их выломать, но само отверстие было слишком мало для меня и тем более для Рудо. Разве что Огарёк с Шаньгой протиснулись бы… А дальше что? Через подклеть выбираться на этаж терема и пытаться незамеченными проскочить на улицу? Может повториться всё. Спрятать мальчишку, а самому принять бой? Я повёл плечами: рана отозвалась болью, в колчане осталось совсем немного стрел, на звёзды одна надежда, хоть и неудобно метать, где так узко. Я глянул наверх: по брёвнам пробраться? Я смогу, а Рудо? Пса точно не брошу, пусть лучше меня на куски режут.
– Кречет, – повторил Огарёк.
Я раздражённо повернулся. Выражение его лица меня ошарашило: я никогда не видел такую смесь страха, скорби и раскаяния.
– Нас убьют из-за меня.
Я фыркнул.
– Чего молотишь? Разве ты перед князем провинился?
Он замотал патлатой головой.
– Не про то. Прости меня, Кречет!
Огарёк упал передо мной на колени. Такого я точно не ожидал. Бросив краткий взгляд через плечо, убедившись, что никто к нам не крадётся, а спокойно ждут, пока сами выйдем, я шикнул на мальчишку:
– Чего удумал? Вставай!
По зелёным щекам Огарька катились слёзы.
– Ты не понимаешь. – Он сокрушённо всхлипнул. – Это ведь я был. Я весточку послал, что княгиня у тебя.
Сперва мне показалось, что это похмельный бред настиг меня так некстати. Бревенчатые стены будто пошатнулись, деревянный настил под ногами повело в сторону.
– Что? – только и смог вымолвить.
Огарёк продолжал стоять на коленях.
– Я ж не знал. Прости, говорю. Не знал, как всё обернётся. Думал, придёт дружина и Игнеду отнимет. А чтоб так… чтоб отрёкся и всех собак спустил… Не знал я, Кречет. Прости, прости!
Он потянулся ко мне руками, а я сделал шаг назад. Рудо тяжело дышал мне над ухом, мешая мыслям выстроиться в чёткую линию, а Шаньга, не понимая, что происходит, полез лизать Огарьку уши.
– Ты меня предал? – Слова дались мне тяжело, во рту разом пересохло. Не думал уж, что когда-нибудь стану разговаривать с предателем – обычно я с ними не говорил, а сразу знакомил с ножом. – Огарёк, ты?
Мне стало тошно от того, как кривилось его лицо в рыданиях.
– Я просто хотел, чтоб её с нами не было. Чтоб не было! – Он крикнул, и краем зрения я заметил, как фигуры в конце проулка шагнули вперёд. Огарёк прижал пальцы к глазам, медленно завалился набок и забормотал: – Ты с ней носился, как с самым ценным во всём свете. Будто она – всё, что было тебе дорого. А на меня рычал только да грозился оставить в лесу. Меня такая злость взяла, какой никогда не было, будто зажглось в груди что-то, всполохнуло костром, а дым от того костра заполонил мне мысли. Только и думал, как бы сделать, чтоб она от нас отстала, не думал уже о том, чтоб одобрение твоё сыскать, только чтоб отстала… Не так всё вышло, ох, не так… Прости меня, Кречет, а если не сможешь, то убей сейчас, всё лучше, чем те, княжьи.
Я прерывисто выдохнул, схватился за кинжал, но в последний миг вернул оружие на перевязь. Не стану. Не смогу.
– Вставай, – каркнул я. – Вставай, говорю!
Огарёк ошалело уставился на меня. Жёлтые глаза опухли от слёз, и сам он сделался таким жалким, таким бледным, будто и правда раскаивался. Но я уже не верил. Разыгрывает представление, чтобы живым остаться. Пусть живёт, раз уж так хочет. Если жалеет о своём предательстве так, как пытается показать, то пусть живёт с этим камнем на сердце столько, сколько ему отпущено.
– Клянись, что вижу тебя в последний раз.
– Кречет!
– Клянись!
Он воровато оглянулся, и я заметил, какой ужас проступил на его лице, когда он смотрел мне за спину. Подбираются, значит. Рудо глухо зарычал.
Я шагнул к Огарьку, схватил его за шкирку и пихнул в дыру подклети. Следом отправил и Шаньгу – уже осторожнее. Если хватит мозгов – спасутся оба.
– Встречу тебя ещё раз – вспорю брюхо наживо. Проваливай!
Не дав ему ответить, я хлопнул Рудо по холке и вышел вперёд, к дружине, вращая в пальцах звёзды, готовые бить в цель.
Я умудрился растерять почти всё, что мне было дорого. А сейчас и Рудо мог потерять. Но теперь во мне не было ничего: ни ярости, ни страха, ни обиды, ни желания мстить. Только пустота, звенящая и бесцветная. Что-то во мне умерло в очередной раз – не слишком ли часто я умирал за последнее время? Если пришёл час умереть навсегда, то я был готов.
Ближний дружинник кинулся ко мне бегом.
– Именем князей Страстогора и Мох…
Моя звезда раскроила ему горло, и последнее слово захлебнулось в крови.
Я ни о чём не думал, просто разил врагов, как сотни раз до того. Рудо бился сразу с двумя, рык его оглушал и даже мне внушал ужас, но за пса я беспокоился сильнее, чем за себя.
Очень скоро я стал задыхаться: рубаха на боку промокла, открылась незажившая рана, ногу сводило от боли, и ясно становилось, что крепких и здоровых дружинников мне не одолеть. На Рудо набросили ремни: одним стянули пасть, другой надели на шею, третьим оплели лапы. Моё сердце чуть не остановилось от жалости: таким я ещё ни разу не видел своего пса.
