А я никуда не думал. Меня так ошеломили рощи и леса вокруг Черени, так отозвались в сердце, что я просто стоял и смотрел, как живые и могучие деревья дышат, шумят и шепчутся, нежно поглаживая друг друга ветками. Я и не чаял когда-либо вновь оказаться в лесах, на свободе. Почти смирился уже, что просижу в сыром остроге, а потом – сразу на казнь. Леса показались мне более живыми, чем я сам. И удивительно становилось: сам я успел дважды умереть, разбиться на черепки – умер сокол после отречения княжьего, умер совсем недавно, поняв, что тот, кем дорожил, предал и лишил всего, а лес стоял такой же, как всегда. Я замер, совсем пустой, как ореховая скорлупка, лёгкий, прозрачный, ничего не чувствующий, кроме боли и растерянности, а лес вокруг шумел и качался, такой же, как сотни лет до этого дня и каким будет ещё очень долго.
– Лерис Гарх, – прошептал я своё истинное имя. – Не Кречет больше.
Ольшайка меня оставил, когда убедился, что за нами нет погони. Он обещал вернуться позже с лесной водой и излечить мои раны, но я не знал, нужно ли. Главные раны не исцелить даже лесной кровью.
Ещё утром я точно знал, что мне делать: считал, что единственно верно сейчас – отыскать скоморошьего князя и убить. Прислать Страстогору его голову, и пусть видит, от какого сокола отрёкся.
Сейчас же я чувствовал себя настолько опустошённым, немощным, глупым, что не мог бы даже воробья убить, что уж там говорить о неведомом чудовище, которого никто никогда не видел. Мне снова, до дрожи хотелось залиться брагой и забыться, не помнить больше Огарька, который вот так взял и признался, что это из-за него я больше не сокол и из-за него я ни жив ни мёртв.
Местные лесовые могли бы закружить меня, завести в чащу, из которой вовек не выбраться – нет больше рисунков-крыльев, не вынуждены больше уважать и принимать. Из сокольего только камень оставил себе на память, но что он один даст? Гранадубовы жестокие дети точно не станут с ним считаться. Скажут, украл у кого, обманом у водяного выманил…
Рудо пихался мне мордой в ухо, подбадривая, а я упрямо брёл по лесной дороге, повесив голову и глядя только на слой ржавых еловых игл под ногами. Где-то недалеко отсюда нас нагнал отряд Казимы. Где-то здесь убили Игнеду. Где-то здесь со мной произошло нечто неописуемое, заставившее дружинников обернуться лесными холмами… Я настолько иссяк и душевно, и телесно, что не мог даже думать о том, что же тогда произошло. Я держался за соколий камень – цеплялся сбитыми пальцами, будто красный осколок мог вывести меня на верный путь, подпитать силами и удержать во мне то малое, что осталось. Я вяло подумал о лисьедухах, но не стал их искать в мешке. Чего ради восполнять силы? К чему стремиться? В какой-то момент я решил даже, что и идти дальше не стоит. Сел прямо на дорогу, скрестив ноги, и Рудо лёг рядом, молотя хвостом – не понимал, чего остановились.
– Бестолковый ты, – пожурил я пса, ласково потрепав по шее. – Снова с тобой вдвоём остались, только ты – целый, а я – черепок.
Я позволил псу залезть мордой в мешок и выбрать из припасов то, что захочет. Впервые я не заботился о том, что будет дальше, не заглядывал на много дней вперёд, и это было так невозможно, так ошеломляюще странно, что время будто смазалось, затянутое дымом от пожара, сжирающего всё, чем я был.
– Что делать нам? – спросил я пса, но ответа, конечно же, не получил. – Ты меховой да молчаливый, жуёшь себе что-то. Куда пойдём? Искать скомороха? Наниматься какому-нибудь богачу в охрану? Кем становятся бескрылые соколы? Курами да голубями?
Лениво шевельнулось, что мог бы я стать простым гонцом, от купца к купцу письма носить, но от этого стало ещё хуже.
Сидеть на дороге и жалеть себя мне не понравилось. Когда идёшь, хотя бы сосредотачиваешься на движении, на боли в ноге и боку, на извилистом пути и по привычке ловишь звуки, запахи, следишь, чтобы ветки глаза не искололи.
И мы пошли. Сквозь тёмное Великолесье, по чащобам, где нам не были рады, туда, где нас не ждали. Мне казалось, что если я остановлюсь, то рассудок покинет меня, заполнит голову глухая тьма, из головы протянет ростки в грудь, опутает сердце – и сам я стану тьмой, бестелесной и бездумной.
Тогда, с Игнедой, мы по-другому шли, всё-таки надо было выбирать дорогу, которую осилит конь. Теперь я забрал чуть южнее, не в сторону топей, а направился прямо к озеру. До самого озера, конечно, нужно было идти пару, а то и тройку дней, через такие мшистые чащобы, что мы вполне могли бы не дойти, столкнись с жестокими лесовыми. Странно было думать о нечистецах так, как подумал бы простой человек, но кем я, по сути, теперь стал? Не простым ли человеком?
