У меня было два паспорта, и такое ощущение, что они постоянно заканчивались — мы все время куда-то ехали. И это были иногда очень длинные командировки, в виде турне по нескольким странам, и невозможно было иметь один паспорт. Потому что нужно было оформить сразу несколько виз, а значит, сдать примерно в одно время в разные посольства… Приходилось иметь два, а то и три. Вот я только что выяснил, что и три паспорта можно иметь. Я, может быть, сейчас заведу, хотя в этом сейчас особой производственной необходимости нет. Она была только тогда — поездок было очень много. И для кого-то это было очень дорого. Я имею в виду имело огромное значение. Дорого не по деньгам. Денег редакции, по крайней мере тогда, никаких на это не жалели. Было по-человечески дорого: такие захватывающие поездки, сдать скорей эту несчастную заметку или передать что-нибудь, хоть отдаленно похожее на молнию, да поесть наконец вечером обязательно национального, и от души, чтоб искры из глаз летели, да искупаться непременно в чем-нибудь местном — хоть в море, хоть в океане, хоть в бассейне, но во что бы то ни стало, хоть кровь из носу… И для кого-то в этом уже чуть не единственный смысл в такой работе был… А некоторых я так больше и не видел с момента заселения в отель и до момента посадки в автобус, по дороге в аэропорт, когда уже все было кончено. И заметки у них какие-то, наверное, выходили…
А кто знает, что в премьерском пуле будет? Будет ли премьер за границу ездить? Так-то уж не будет… На самом деле разным руководствовались (может, кто-то и высоким: какая разница, кто президент, главное, что я — в президентском пуле…), но в результате весь пул, все фотокорреспонденты, пишущие журналисты — все остались в президентском пуле. А кого-то просто редакции оставили, кстати, может быть.
Работа в премьерском пуле оказалась совершенно особенной и для меня поначалу очень трудной. Потому что мы получили совершенно новую реальность как журналисты. Владимир Путин получил, я думаю, новую реальность как премьер. Экономическую такую реальность.
Я погружался в нее с трудом, но мне становилось очень интересно в конце концов. И я там вспоминал время от времени свои разговоры с одним сотрудником топливно-экономического отдела «Коммерсанта», который, рассказывая мне как-то о каких-то своих событиях, говорил: «Ну ладно, это же не политика. Тебя это не интересует. Ты же думаешь, что главное — это политика…» Так вот, я даже в каком-то смысле перестал думать, работая в пуле премьера, что главное — это политика. На самом деле страшная сила экономики открылась мне тогда во всей своей, так сказать, великой простоте и сложности и красе — тем более великой. Тем более что это время пришлось на экономический кризис. Жесточайший, которого с тех пор-то и не было. И я никогда не забуду, когда мы приезжаем, например, на «Ростсельмаш» и видим, не побоюсь этого слова, уходящие за горизонт ряды комбайнов… сотни, может, тысячи комбайнов, которые стоят здесь же и далеко уже за складами завода, сколько хватает глаз… Потому что их некуда девать. Их никто не берет, никто не покупает. И уже никогда не купит…
И вот разгрести эту груду железа, мне кажется, ну просто нереально никогда уже. И вот это чувство какой-то безысходности постоянно с тобой в таких командировках. И ты тоже уходишь в эту экономику (заметки-то надо писать), уходишь… Ну, не как Путин, который в половине второго, в два домой уезжал… мне казалось, что он даже ночует там, в Белом доме… Пораньше.
И потом мы приезжаем снова года через полтора на «Ростсельмаш» — и ты не видишь уже ни одного из этих комбайнов. И все равно, хоть каждый день об этом писал, не очень понимаешь — как? Как оно все произошло это? Хотя вроде бы все это было на твоих глазах, в ежедневном режиме, в экономических без преувеличения терминах было тобой же описано. И тебе твой приятель, твой однокурсник после одной из заметок говорит: «Я все прочитал — и ничего не понял! Ты откуда все это знаешь сам-то?»
А реализовали комбайны. Денег дали покупателям, госсубсидии…
Но все равно есть вещи, в которых ты ничего не понимаешь. Но вроде больше уже, как кажется, таких, экономических в том числе, вещей, в которых я хоть чуть-чуть да разбираюсь. Хотя недавно я вот был на одном совещании… участники начали выступать, и я поймал себя на таком забытом уже ощущении — я не понял ни слова, о чем они говорили. Выражение лица Владимира Владимировича Путина было такое же, мне кажется, как и у меня. Он, по-моему, тоже ничего не понимал. Он просто механически, ошарашенно давал слово одному выступающему за другим. И я сейчас даже честно не вспомню, о чем они говорили. Но тем не менее сейчас для меня это уже из ряда вон выходящее событие — а тогда… И заметка у меня не вышла — я просто приехал в редакцию, честно сказал: пишите сами. И профильный отдел написал в итоге, как мне кажется, хоть я и не уверен, конечно, очень толковую заметку, которую я сам с удовольствием прочитал и из которой хоть чуть-чуть понял, о чем там шла речь.
