В результате, 23 января судья Горбачева, как и положено нашим «позвоночным» судьям, оперевшись на подчеркнуто формальный предлог (в федеральном законе «О борьбе с терроризмом» якобы разночтения и противоречия в разных его статьях: судя по одной, можно считать, что государство не обязано возмещать ущерб жертвам терактов), - Горбачева отказала первым трем истцам в их требованиях. Да не просто отказала, а сделала это так же нагло, с напором и бессовестно, как и власти, которые ее об этом попросили, превратив заседания по «норд-остовским» искам в череду недопустимых оскорблений истцов и унижений их.
Вот как это было - короткие наброски с заседания 23 января, чтобы читатель понимал, как это бывает.
– Карпов, сядьте! Я сказала: сядьте!
– Я тоже хочу высту…
Судья Горбачева на полуслове, криком, перебивает истца Сергея Карпова - отца задохнувшегося от газа Александра Карпова, известного московского певца, поэта и переводчика:
– Сядьте, Карпов! Иначе удалю! Вы прогуляли стадию исследования документов…
– Я не прогулял! Мне же просто не прислали повестку!
– А я говорю: вы прогуляли! Сядьте! Или я вас удалю!
– Я хочу подать…
– Ничего я у вас не приму!
У судьи - истеричное лицо, пустые глаза и базарные интонации, срывающиеся на короткий каркающий клекот. Одновременно с криком в сторону истца она вычищает грязь из-под своих ногтей. Смотреть на это немыслимо. Но экзекуция Сергея Карпова продолжается:
– Карпов, больше не тяните руку!
– Я прошу, наконец, разъяснить мне мои права!
– Никто вам ничего разъяснять не будет!
Давно не метенный зал судебных заседаний полон народу. Журналисты, которым запрещено пользоваться диктофонами (почему, собственно? Какие госсекреты тут?). Жертвы с растерзанными душами - с ними и заговорить-то страшно, потому что почти сразу плачут. Их родные и друзья, пришедшие поддержать, если вдруг начнутся обмороки и сердечные приступы - но дама в судейской мантии продолжает взвинчивать атмосферу до сотого градуса хамства.
– Храмцова Вэ И, Храмцова И Эф, Храмцов! Есть реплики? Нет? - Судья именно так и зовет истцов, без затей: «Вэ И», «И Эф», «Тэ И»… Будто полуграмотная.
– Есть реплики, - отзывается высокий и худой молодой мужчина.
– Храмцов! Говорите! - Дама произносит это «говорите» тоном «вот вам рубль милостыни, и заткнитесь».
Александр Храмцов, похоронивший отца - артиста оркестра мюзикла, трубача, начинает говорить, и почти сразу в его голосе слезы:
– Мой папа объездил с оркестрами и выступлениями весь мир. Представлял всюду нашу страну и город. Потеря невосполнимая. Неужели вы этого не чувствуете? Это же вы проворонили террористов, вы - Москва. Они спокойно тут разгуливали. Да, за штурм вы, конечно, не отвечали. Но почему в 13-ю больницу привезли 400 человек, а там персонала - всего 50, и они не могли успеть подойти ко всем? Они умирали, не дождавшись помощи… И папа так умер…
У дамы в мантии, восседающей в судейском кресле, - совершенно отсутствующий вид. Нет и следа, что она слушает. И даже слова о причинах смерти музыканта Федора Храмцова ее не трогают. Она лениво перекладывает бумажки с места на место, чтобы хоть чем-то убить время, ей скучно и грустно, еще - изредка смотрит в окно, охорашивается, поправляет воротничок, опять краем глаза скользит по темному стеклу, почесывает ухо, наверное, сережка чешется.
А сын продолжает. Естественно, обернувшись к троице ответчиков за боковым столом - это «представители Москвы», сотрудники юридических управлений столичного правительства. А куда еще смотреть Александру Храмцову? Не на судью же, которая разглядывает свой маникюр?…
– Почему не допустили к зданию хотя бы студентов-медиков, если врачей не хватало? Хотя бы в автобусы, на которых перевозили заложников? Они бы присматривали за «нашими» по пути в больницы… Ведь они там умирали, потому что лежали навзничь!
– Храмцов! - перебивает Горбачева нервно, перехватив взгляд истца. - Куда это вы смотрите? На меня положено смотреть!
– Хорошо… - Александр поворачивает голову обратно в направлении судейского кресла. - Они ехали и задыхались… Ехали и задыхались…
Саша плачет. Да и как это все выдержать?
