И обрубил все разговоры по душам.
Прошло больше года, Ельцин уже отрекся от власти, назначил преемником Путина, началась вторая чеченская война, Путина постоянно показывали по телевизору - то он военным самолетом управляет, то в Чечне указания раздает. Приближались его выборы в президенты. Как-то поздно вечером позвонила Лена.
– Знаешь, - сказала она не своим, совершенно охрипшим голосом, какие бывают у певиц после концерта, - мне только что позвонили: Миша убил женщину, с которой жил. У нее остался четырнадцатилетний сын от первого брака. Мальчик в этот момент был в квартире. Миша напился - эта женщина, говорят, была его старше, жалела его очень, а, жалея, выпивала с ним, только чтобы ему не было одиноко и пусто. Вот так они выпили вчера, Миша взял нож и сказал то, что уже слышала: «Я тебя буду убивать».
Лена заплакала.
– А ведь это могла быть я, - произнесла она. - Помнишь? А вы все уговаривали меня не разводиться, говорили: он выправится, надо его лечить… А он бы просто меня убил.
Суд не был суров к Мише. Особенно после того, как там была рассказана вся его история, с момента скоропостижной смерти горячо им любимой матери, когда сам он был в возрасте подростка. Суд дал Мише четыре с половиной года - так мало за убийство, признав, впрочем, его полностью психически полноценным и вменяемым, даже на фоне алкоголических проблем.
Мишу отправили в зону, в Мордовию, в глухие леса. Через полгода к Лене, в ее московскую квартиру, где она жила уже с новым мужем и у нее, наконец, родился сын - приехал начальник той колонии, где Миша отбывал наказание. Начальник был не самый умный, но, видимо, добрый человек. Решение навестить Лену было его собственным - Миша, как выяснилось, его об этом не просил. Начальник посчитал своим долгом, будучи в столице в служебной командировке, найти Лену, несмотря на то, что она бывшая жена, и рассказать, что «ее Михаил» (начальник так и говорил, к ужасу нового мужа) - лучший из заключенных, кого он когда-либо встречал и с кем работал. Миша - самый грамотный и трудолюбивый в колонии. Начальник, в котором чувствовался педагогический талант, назначил Мишу следить за библиотекой для заключенных, и Миша навел там полный порядок, сам много читает и работает с преступниками, как настоящий психолог. Миша собственноручно сколотил деревянную церковь за колючей проволокой и собирается в монахи. Списался с монастырем, просит наставить его на избранный путь. Начальник также поведал Лене, что он очень поддерживает Мишины монастырские начинания, поскольку видит от них только пользу для своего контингента убийц, насильников и рецидивистов, и что из Москвы он, по Мишиной просьбе, должен привезти в мордовскую колонию специальную церковную утварь, купив ее в магазине Московской Патриархии.
Тюремщик завершил свою речь обещанием, что он будет непременно ходатайствовать о Мишином досрочном освобождении за примерное поведение в местах лишения свободы.
– Лена, вы не рады? - спросил он бывшую жену, заметив, что она чуть не плачет.
– Я боюсь. - ответила Лена.
– Не надо. - парировал Мишин начальник. - Он теперь другой - смирный. И не пьет. И никого уже не убьет, как мне кажется.
Начальник пригладил волосы, отхлебнул чаю и добавил с чувством сопричастности к перевоспитанию преступников, быстро потирая ладони резким движением друг о друга, будто собирался кожей своих ладоней высечь огонь:
– Честно говоря, мне немного жаль, что он скоро уйдет. Лучший… Ну, просто лучший мой кадр.
С этого момента мы стали готовиться, вдруг, вот-вот Миша объявится в Москве. Но он появился только в 2001 году - его освободили, сняв судимость. Несколько недель Миша поболтался по столичной жизни - опять бесквартирный, никому не нужный, немецкий язык забывший, совсем уже не умеющий приспособиться к жизни, которая наступила.
Я уже давно знала, что он в Москве. Но встретились мы совершенно случайно на Тверском бульваре - просто шли навстречу друг другу и с трудом узнали знакомые когда-то черты. Присели на скамейку - и проговорили часа три кряду. Про моих детей он не спрашивал - а я про его Никиту. Мише просто нужен был собеседник - «уши», которые его выслушают.
Все время он говорил о монашестве и правильном выборе монастыря - я наблюдала, кто же передо мной. От прежнего - от юности - в нем почти ничего не осталось. Он выглядел седым, старым и обрюзгшим. Никакого таланта, особой одаренности, какие в нем ощущались когда-то. Только обида на судьбу. И много тюремного жаргона. Еще Миша твердил какую-то банальную ерунду - о смысле жизни, как об этом пишут в примитивных книжках для людей, почти не учившихся. И я поняла, какая библиотека была в мордовском лагере.
– Ты устроился на работу?
– А куда? Всюду мало платят и много требуют.
– Да все мы так сейчас… Надо уметь терпеть… - начала я. Но Миша перебил:
– А я не хочу, как все.
Вот уж чего у него было навалом, так это «не быть, как все».
– Как у тебя с монастырем?
– Пока не берут. Там тоже очередь и блат. Связи нужны. Мне мешает, что я сидел.
