В большинстве своём личное дело — это коричневый бумажный конверт формата А4, где помещается приговор, обвинительное заключение, медицинская карта и справки оперотделов изолятора. Моё личное дело было целой коробкой из под бумаги для принтера. В дороге при перекличке, перед обыском или выводом из вагона, конвойный всегда добирался к моему личному делу в последнюю очередь. Цокал или восклицал от удивления, вчитывался в анкету, удивлялся тогда ещё малоизвестной статье за экстремизм и уделял шмону или общению со мной большее количество времени, чем для моих попутчиков.
Один из конвоиров, уже в дороге, подошёл к моему столыпинскому купе и через решётку показал перстень с символом, что уже тогда был наколот за моим ухом. «Держись!», сказал он и добавил: «Боги с тобой!»
Я скрупулёзно занёс такое необычное и своевременное напутствие в дорожный дневник, и принялся изучать содержимое сухпайка.
«Сухпай» - это картонная коробка с сухой кашей, сухим супом и не менее сухими галетами. Но там есть чай, сахар и кисель — на что жаловаться? Одна коробка на сутки пути. По количеству коробок, выданных на руки, зек судит, долго ли его будут везти до следующей пересадки.
Более всего этапника беспокоит его конечный пункт назначения. Далеко ли увезут от родственников и смогут ли они приезжать на свидания? Какой в лагере режим: «чёрный» или «красный»? Бьют ли при поступлении? Заставляют ли мести плац? Отпускают ли по условно-досрочному?
Интересует и время в пути, бывает, что этап затягивается на месяцы, а всё это время человек будто пропадает из поля видимости родни, адвокатов и правозащитных организаций. За время пути с ним может произойти всё что угодно, и эта неизвестность пугает даже бывалых.
Пункт назначения прописан на обложке каждого личного дела, и любой конвоир мог бы подсказать арестанту о его будущем месте отбывания наказания. Но это служебное преступление, а зекам веры нет, для них сделаешь поблажку - начнут шантажировать, захотят большего, и конвой делиться информацией не спешит даже за взятку — отшучивается или просто врёт.
До первой пересадки ехали мы недолго, уже к вечеру я с вещами под хрип овчарок перепрыгивал из «столыпина» в автозак. Холодно и любопытно. Местные конвоиры не отмалчивались - мы прибыли в Ярославль, и вездесущие грузинские «бродяги» радовались, ведь ярославский централ был известен своим «чёрным ходом».
И правда, круглосуточные «дороги», брага под койкой и любые «запреты» в централе были доступны за небольшие по московским меркам деньги. Встречали нас чифиром и анашой. И пусть бытовые условия были практически на нуле: протекающий потолок и ржавая вода из под крана, заплесневелые стены и гнилой пол, грязь и холод, но путешествие уже не казалось столь пугающим, как-никак «ход АУЕ», а значит можно позвонить адвокату, успокоить родителей, обозначить своё место пребывания и даже «выгнать» на волю путевые записки.
Впереди была всё та же неизвестность, но удачное начало этапного путешествия прибавил смелости моему внутреннему репортёру, и я почувствовал себя бывалым этапником.
Отряд стоял третий час. Зима осталась давно позади, до короткого сибирского лета было рукой подать, и зеки были одеты легко, в тонкие синтетические робы. С погодой сегодня повезло, вчерашний мерзкий дождь остался лишь в памяти, и под апрельским солнцем было тепло, хотя нет-нет, холодный северный ветер пронзал огромный плац, и тогда приходилось ёжиться и немного дрожать. Зеки костерили не только лагерь, день Победы, Сибирь, начальника отряда, но и меня и ещё пару отказников.
Мимо промаршировал тринадцатый отряд. Первые пятёрки зеков настолько слаженно впечатывали «хозовские» ботинки в асфальт, их глотки так синхронно орали «Катюшу», что я на миг вообразил себе строй десантуры на завоёванной чужбине. Картинка и звук были настолько зрелищны, что я чуть было и сам не поверил в собственную фантазию. Но нет, в первых рядах в нашем лагере всегда шли «петухи». Они вели отряд в столовую и возвращали его в барак, они послушно выполняли приказы и подчинялись любому начальнику. Впрочем, как и все тут. Ладно, почти все.
В конце отряда плелись блатные, здесь это «козлы», актив отряда. Они уже не старались попасть в ногу, просто отбывали повинность. Сказали выйти — вышли. Были и те зеки, кому «гражданин начальник» разрешил воспитывать бедолаг. Эти проявляли ретивость. Шипели на неуклюжих из массы, выводили их из строя, заставляли маршировать на месте, крича чуть ли не в ухо: «Левой! Левой! Раз-два-три!». Бедолаги, покраснев от натужного старания, взмахивали руками и задирали колени, но снова не попадали в такт, расстраивались, пугались и от этого запутывались ещё больше. «Овчарки» угрожали разборками в отряде, проклинали уклонистов от армии и всё заставляли и заставляли вбивать в асфальт плаца полуразвалившиеся ботинки.
