Неожиданный бесшабашный смешок защекотал внутри. Заперт в комнате с чудовищем. Ну, надо же… Когда это они успели?.. Пока одно нависало над ним, появились другие. Крики стихли. Теперь он был не то что в комнате — в колодце, чьи стены, утыканные психованными гвоздями (любопытными и пугливыми: то выглянут, то спрячутся), нежно колыхались.
"Четыре штуки? — лениво подумал он. — Нет, пять. Чего ж они ничего не делают?"
Делали: колыхались всё ближе и ближе. Внутри "колодца" становилось темнее…
А внутри Леона, будто в пустоте, будто заново натягивая кожу на свои — не Леона — мышцы и кости, рос кто-то другой. Чужак был явно не созерцателем. Он предпочитал действовать. Он решительно наполнил собой тело Леона, мигом оценил обстановку и, приподнявшись на локтях, представил себе…
Леон, чувствуя себя отодвинутым в сторону в собственных мозгах, сделал попытку деликатно подглядеть, что там вытворяет незнакомец. И в этот момент чужак заставил Леона быстро повернуться лицом к земле и закрыть лицо руками. Удивлённый Леон подчинился.
Шёл дождь. Он грохотал исполинскими каплями — чуть ли не с кирпич! — и почти такими же тяжёлыми. Из-за этого дорогу, где лежал Леон, стало быстро заливать вонючей липкой жижей.
Дождь скоро кончился, а его "осадки" всё прибывали и прибывали… Леон с трудом поднялся, встряхнулся и услышал:
— Вон он! Живой! Командир, иди на голос!
Он даже перешагивать не мог — залило выше колена. Весёлые грязные люди поджидавшие его у края "лужи", помогли пройти оставшийся путь.
Тепло начало заливать сердце, когда он разглядел над их головами стремительно пронзающих воздух птиц. Четыре сокола. Колдовское зрелище — четыре маленьких реактивных самолёта, которые с резкими вскриками радости и торжества чёрт те что вытворяют в пространстве.
Он оглянулся, пока с него снимали оружие и одежду. Куда делись скаты? Уже подсыхающий сверху студень слегка покачивался, тонкие струйки от него разбегались к ещё целым придорожным бордюрам. Что произошло с чудовищами, почему они вдруг перестали существовать?
— Ничего страшного, просто шок, — сказали у него за спиной, и Леон обернулся.
Полуголые люди стояли вокруг, один — чуть в стороне. Брис передавал ему по одной вещи, а он зачем-то вытягивал руку в сторону, держал так вещь секунды две-три, встряхивал и отдавал снова Брису. Леон увидел сначала свою футболку, потом джинсовую рубаху — только что обляпанная и пропитанная жирной жижей, одежда стала приятно сухой. Он не стал спрашивать, в чём дело, — по примеру остальных отёр с тела ошмётки и грязноватые потёки; более тщательно, чем док Никита (он узнал его, когда, обернувшись в очередной раз, кареглазый парень подмигнул ему), встряхнул одежду: мгновенно просохшая в руках дока Никиты, одежда была заскорузлой и твёрдой, кое-где её пришлось даже промять.
Наконец все оделись, прочистили оружие.
— Присядем? — предложил Брис.
Присели. Неловко и смущённо оглядывая на парней, Леон узнал Рашида и Игнатия. Неразлучная парочка счастливо таращилась на него, сияя широченными улыбками. А у Леона опять вдруг возникло впечатление комнаты, только на этот раз комнатой был он сам. И, наверное, форточка открылась от сквозняка. Он заглянул в форточку и увидел Рашида в окружении одинаковых пацанят.
— Тройняшки, — прошептал Леон.
Рашид кивнул.
— Хо, помнит! Брис, почему ты сказал — ничего не помнит? Моих близняшек-тройняшек он же помнит.
— Я сейчас вспомнил. Увидел вдруг.
— Командир, а про меня что помнишь? — с надеждой спросил Игнатий.
Но комната пуста. Форточка закрыта и не поддаётся. Леон "огляделся", увидел дверь, но даже подходить к ней не стал: засов её как будто перечёркивал. Он хотел в качестве извинения улыбнуться Игнатию, но улыбка не получилась. Лицо одеревенело от нахлынувшего отчаяния.
Начиная с позавчерашней ночи, кто-то внутри командует им: заставил вооружиться, сесть на мотоцикл и последовать за соколом на верное самоубийство. Этот кто-то вынуждал ловить крохи прошлого. Иногда он уходил, и тогда Леон облегчённо возвращался к привычному состоянию — мечтательной созерцательности. Жаль, нельзя вернуться в привычное окружение, в жизнь, налаженную от и до, — к родному и понятному.
Он чувствовал, что в основном его тревожат не изменения в жизни, а волновые изменения в нём самом. Уж что-нибудь одно: или тихий, застенчивый — или то, что видят в нём эти крепкие насмешливые парни.
— Эй, эй, не переживай! Не всё сразу! — засуетился Игнатий. — Так плохо, да?
Лицо застыло, и Леон не в силах был что-либо с ним сделать. Больше всего на свете сейчас ему хотелось закрыть лицо руками и — оказаться в квартире Андрюхи. В маленьком ограниченном пространстве, где всё просто и понятно… Он вспомнил скатов, плюющихся желудками, и ему стало "так плохо"…
— Держи, — сочувственно сказал Брис и сунул ему в руки колпачок от термоса с кофе.
Леон отпил, но напряжённые мышцы горла не давали проглотить горьковатую, раздражающе-бодрящую жидкость. Он так и держал бы во рту тёплое, постепенно совершенно противное питьё, если бы не услышал рядом восторженное: "О!"
