Взглядом отослав услужника, собственноручно наполнил две странного вида кружки («бокалы», вспомнил пастух).
— Давай. За нас и нашу новую жизнь — где каждый сам по себе.
Сдвинули бокалы. Выпь чуть смочил губы и отставил посудинку.
— Объясни.
Юга одним махом прикончил «мурано» до дна. Плеснул еще. Пьянел он медленно, от зелья делаясь лишь веселее и бессердечнее.
— Что объяснять? — сказал нарочито весело, рассматривая стекло на свет — здесь огня не жалели. — Тебе прямая дорога под руку султаны. А меня один тио хороший давно к себе зовет, в соседний Городец.
— Ага, — сказал Выпь, осторожно крутя ножку бокала мозолистыми пальцами.
На них двоих посматривали с нескрываемым, припудренным любопытством. Что делали здесь эти двое, ошеломительно красивый смуглый парень и сутулый, долговязый, неулыбчивый его спутник? Выпь и сам не отказался бы узнать.
— Ну, сам подумай, как редкостно тебе повезло? Ты тут, почитай, один на весь Городец такой, с горловым пением, пользуйся шансом! Я тоже вот своим пользуюсь, ай, как пользуюсь! Вердо тебя не взять, стана-то нет больше, жалобы слать некому, регном у тебя в порядке. Гаер припрется, так шли смело лесом, за работу негожую, да и не посмеет он к подручному султаны соваться, жизнь дороже. Дарцы вам оставлю, мелочи твоей на билет за Море. И не спорь, мне их заработать проще, чем тебе. А человек он хороший, к слову, щедрый, без изломов, да и я могу быть смирным… Недолго, но какое до будущего дело? О, ну что ты смотришь, почему ты так смотришь?!
Выпь не отвернулся. Быстро, но плавно — Юга только и успел ошалело мигнуть — коснулся ладонью его лба.
— Ты заболел. Горячий.
— Конечно, горячий, иначе на кой ляд я тиа Плюм-Бум сдался?! И почему с тобой нельзя управиться, как с остальными?! — сердито заглотил остатки «Мурано» и, хлопнув на стол дарцы, резко поднялся и двинулся к выходу.
Выпь проводил его взглядом, сжал бокал так, что стекло хрустнуло и сломалось. Как что-то в нем самом.
— Еще чего-нибудь желаете, тио? — к плечу пастуха склонился внимательный услужник, протянул полотенце.
— Я не тио, — устало потер лоб Выпь, — и я ничего больше не желаю.
Юга он нашел почему-то без труда, в черной кишке почти не освещенной, побочной, улицы. Гуляющие здесь не праздновали, от безлюдья даже уши заложило.
Выпь, хоть и не пил, чувствовал странную дурноту, пустившую корни откуда-то из грудного сплетения. Покалывало, поламывало виски, болело горло — раз он чувствовал подобное, когда в особо тяжкий перегон сильно застыл.
Облюдок ждал, прижавшись спиной к боку мертвого Дома, бездумно пялился в застывший, черный Полог.
— Ты точно решил? — спросил пастух хрипловато, пряча руки в карманы.
— Ага, — откликнулся Юга, терзая бусы, — это лучший исход, и ты сам это поймешь, если вдруг дашь себе труд подумать.
— Ты же не человек. Так же, как я и Серебрянка. Нам должно вместе держаться.
— Я никому не должен, ясно? Ни матери, ни вердо, ни рыжему, ни кому бы то ни было из людей! Я свободен.
— От себя даже?
— Не умничай! — крикнул подменыш.
Выпь провел ладонью по холодному, липковатому боку Дома и спокойно сказал:
— Уходи. Скажи только — почему так внезапно?
Юга помолчал, открыл рот, снова закрыл.
Лицо его ожесточилось, и заговорил он резко, отрывисто, наотмашь:
— Не хотел говорить, но коли настаиваешь…Ты — пастух. Тебе одна дорога — в дрессировщики, в охрану. Мне — другая. Я с тобой не могу больше. Уж прости, мне моя жизнь еще пригодится.
— Ага, — сказал Выпь. Хорошо, что Юга едва ли видел его лицо, — ясно.
— И все?
— Ты сам сказал.
Выпь развернулся — номер на уход был бесславно потерян — но Юга, дернувшись, поймал его за локоть.
— Стой. Погоди. Я вовсе не…
Толкнул в стену — неожиданно сильный.
…и отпрянул, и попятился, захлебываясь болезненным шипением, с лицом, искаженным гримасой жестокого, удивленного отвращения.
Выпь медленно, потрясенно поднял взгляд — и узнал.
Понимание всплыло изнутри, вытопилось из костей. Вылущилось из памяти крови.
—
—
Третий был слабее. Неактивной стадии, хрупкий, словно человек.
Откуда только взялся?
— Нет, нет, не надо! — черноволосый попытался извернуться, а когда понял, что от Второго не сбежать, попробовал защищаться.
Вторые всегда были крупнее, сильнее — даже этот, молодой, даже без плетчатого голоса, под которым иные погибали.
Сломал ему — с влажным треском — руки в запястьях. Третий не мог кричать от боли, горло залеплял густой, плотный ужас близкой, неотвратимой, отвратительной смерти.
Схлопнулась реберная клеть.
Тонкие кости.
Детеныш. Их надо давить в этой поре, пока они мягкие, с короткими волосами, неразвитым шерлом. Не умеющие танцевать. Второй помнил, на что способны взрослые особи.
Странно только, что этот оказался одиночкой — не иначе, отбился.
Тем лучше.
