— Юга? — кажется, это было единственное, что он мог сказать.
Единственное, что он мог думать.
— Юга?! — зрение сбоило, в тумане плясали двоящиеся уличные огни, уши забивал глухой стук крови.
Крови.
Схватывающейся на руках, черной каймой засыхающей под ногтями. Скобой стискивающей виски.
Это сделал он.
— Юга…
Несмело взял за плечо, потянул, оборачивая. Прянул назад.
Облюдок ненамного пережил свою названую мать.
Выпь не мог представить, как можно сотворить подобное — голой силой, без всяких подручных средств. Раздавить, смять, изломать, своей волей превратить что-то красивое, живое — в перемолотое нечто.
Протянул руку (закрыть чудом сохранившиеся глаза, коснуться вдруг уцелевших, слишком зеленых бус) — и мигом отдернул, отскочил, когда влажно, тяжело завозились напитые кровью волосы. Заизвивались, заволновались, вытянулись, как живые, окутывая тело блестящим коконом.
Выпь молча стоял, с места его даже тахи не сбил бы.
Волосы полностью укрыли своего хозяина.
А потом Юга извернулся и сел — без усилия малейшего, словно его вздернули на нитках — и тогда только Выпь вжался хребтом в ледяной бок мертвого Дома.
Волосы расплелись с густым шепотом, собрались в косу. Юга встал. Глянул дико на руки свои, коснулся лица.
Круто обернулся.
Выпь заставил себя смотреть — Юга был бледен, как туман над Сухим Морем, но лицо его больше не уродовали глубокие раны. Глаза казались пробоинами, через которые затапливала веко чернота.
Так, глядя друг на друга, стояли — а потом Юга медленно, спиной пятясь, начал уходить, уходить, и — скрылся вовсе.
Выпь только тогда понял, что держала его самого — жестокая дрожь.
***
…Те, кто ходили в Сухое Море, после возвращения имели вид странный и чужой. Почти все наведывались в Портовые Дома, где пили темноту напролет разведенный в воде белый порошок. Напиток получался странным, шипуче-обжигающе-сладким, и голова от него делалась будто в тумане.
Выпь не хотел думать.
Не хотел помнить.
Не желал понимать.
Следовало уйти из Городца как можно скорее. Он физически не стерпит Юга на одной территории, в пределах одной грады.
Потому что. Второй. Третий.
Но Серебрянка?
Мысли путались, бежали по кругу, а после очередной кружки вовсе свалились куда-то на дно Провала.
Выпь смутно осознавал себя в компании полузнакомых портовых, распевающих и хохочущих, в один момент на коленях у него оказалась какая-то девка, на губах — слюнявый рот, потом они шатались по улицам, кажется, с кем-то дрались, потом явились вердо…
— Ну, ты отколол, парень, — без лишней злобы, отчасти участливо, сказал рыжий вердо.
Маркировщик. Гаер.
— Еще хочешь, чтобы мы тебя забрали, не?
Он говорил «мы», привычно сращивая себя с лишенными собственной воли руками, ожидающими распоряжений за стеной служебного кабинета. В Доме Порядка стояла прохладная тишина.
— Я убил его, — после порошка голос казался совсем чужим, шершавым и колючим.
Вердо поднял бровь:
— Кого это?
— Я убил его, и он больше не захочет меня видеть. И я не хочу себя. Видеть. Чувствовать. Заприте меня. Пожалуйста.
Гаер потер высокий лоб. Устало вздохнул:
— В толк не возьму, отчего тебя приволокли ко мне?
— Я сказал. Я сказал им — отведите меня к вашему хозяину. Они привели к вам. А вы должны запереть меня.
Гаер сощурился. Поднялся из-за стола, в два быстрых шага подошел к парню. Тот выглядел паршиво. Словно был тяжко болен.
— Скажи еще, — потребовал рыжий, оглядывая Выпь, как беглого преступника, за которого Князь посулил немалую награду.
— Заприте меня.
— Потому что…?
— Я убил его.
— Его…?
— Юга.
— И…?
— Волосы. Волосы оплели его и сделали вновь живым. Он встал и ушел, но больше я не смогу. Заприте меня.
Гаер слушал, прикрыв глаза. Лицо его застыло маской.
— Значит, править своим голосом ты пока не намастакался, Второй.
Второй. Третий. И ненависть, чистая, обоюдная, поднявшаяся из глубины. Пологом затянувшая разум, градой вставшая между Выпь-пастухом и Выпь-Вторым.
— Откуда вы…
— Оттуда же, откуда и ты, — оборвал Гаер, развернулся к рукам, появившимся в распавшейся стене, — проводите его, куда скажет.
Выпь хотел протестовать, но рыжий поднял ладонь:
— Ни слова, — сказал с призвуком зрелой стали, — не смей управлять моими людьми. Иди к себе. Проспись. Завтра мы обо всем поговорим.
***
Когда руки увели странного, диковатого парня с наркотической ястью в охристых глазах и приводом принуждения в корне языка, Гаер запустил руку в подстолье, подцепил ногтями мягкий бок белой и короткой скрутки. Своеобычный, он курил трубку, но забыл-позабыл любимую в Башне. Стиснул зубами, пришпорил огнем из клети.
Вот так.
Дом не одобрял першливый запах, имеющий мерзкую особенность проникать ему под кожу, но Гаеру было плевать.
Он нашел — когда уже решил не искать.
