Избавление от ненужных слов приносило огромную радость. Дни сменялись днями, палящее солнце ползло по пустому небосклону, ночью восходила подернутая дымкой луна, а в небе светились изумрудные царапины. Время шло своим чередом, ничего с этим не поделаешь, но смысл его Бадаль давно утратила. Дни и ночи напоминали кувыркающееся перекати-поле, без начала и конца. Или собаку, гоняющуюся за своим хвостом. Они катились друг за другом, но ничего не менялось – все те же недвижные фигурки, валяющиеся на равнине. Даже костогрызы оставили их в покое.
Здесь, на самой границе Стекляшки, водились только опалы – жирные жуки-падальщики, ползущие толпой с безжизненных обочин тропы. Водились алмазы – блестящие шипастые ящерки, которые по ночам цеплялись круглыми ртами за пальцы и высасывали кровь. Напившись и раздувшись, они становились рубинами. И еще водились осколки – ненасытная саранча, которая проносилась сверкающим смерчем и обгладывала детей буквально на месте, оставляя только ошметки ткани, клоки волос и розовые косточки.
Насекомые и ящерицы правили этими выжженными землями. Дети были для них пришельцами, чужаками. Пищей.
Рутт хотел провести их в обход Стекляшки, но пути мимо ослепительно светящейся пустыни не было. После второй ночи они собрались небольшой группкой. Они шли на юг, и к концу дня наткнулись на провал, заполненный ярко-зеленой водой. У нее был привкус известняковой крошки, и многие дети, выпив, хватались за животы и корчились от боли. Некоторые даже умерли.
Рутт держал на руках Ношу, а слева от него примостилась Брейдерал – высокая тощая девочка, внешне напоминающая Визитеров. Она втесалась в их компанию, и за это Бадаль ее недолюбливала и не доверяла ей, однако Рутт не прогонял никого. Еще здесь был Сэддик, не сводивший с Бадаль восхищенных глаз. Его навязчивость выводила из себя, но он лучше всех слушал ее стихи и мысли, а потом повторял слово в слово. Говорил, что собирает их. И однажды напишет книгу. Книгу об этом походе. То есть он верил, что они выживут. Вот дурачок.
Так они сидели вчетвером, погруженные в молчание, которое растекалось вокруг и внутри них, а иногда и между ними. Думали, как быть дальше. Для таких рассуждений не нужны слова, а сил на жесты уже ни у кого не было. Бадаль думала, что в книге Сэддика будет множество пустых страниц, посвященных этому молчанию и всему, что в нем. Правде и лжи, потребностям и желаниям. Сейчас и тогда, там и здесь. Увидев эти страницы, Бадаль могла бы перелистывать их и, кивая, вспоминать. Вспоминать, как все было.
Первой оставила кляксу на пустой странице Брейдерал.
– Надо идти назад.
Рутт поднял покрасневшие глаза. Прижал Ношу к груди. Поправил обтрепанный капюшон и пальцем погладил ребенка по невидимой щеке.
Так он высказал свое мнение, и Бадаль его поддержала. Полностью. А Брейдерал глупая и опасная.
Вон она сковыривает болячки вокруг ноздрей.
– Пустыню нельзя обойти кругом – только напрямик. Но в ней мы погибнем в страшных муках. Я слышала про Стеклянную пустыню. Ее никогда и никто не пересекал. Она тянется бесконечно, прямо в глотку заходящему солнцу.
Этот образ пришелся Бадаль по нраву. Надо запомнить. Прямо в глотку – в алмазную глотку, полную острого стекла. Но ведь они – змея.
– У нас толстая кожа, – промолвила Бадаль; страница ведь все равно испорчена. – Мы поползем в глотку, потому что так делают змеи.
– Тогда мы умрем.
Вот поэтому никто с ней не разговаривал. Как можно такое вслух произносить! Так замарать страницу! Никто с ней не разговаривал. Вот поэтому.
Рутт повернул голову. Рутт смотрел на Стеклянную пустыню. Он долго-долго вглядывался в нее, пока темнота поглощала светящиеся просторы. А потом он перестал смотреть и, наклонившись вперед, начал баюкать Ношу. Укачивать и баюкать.
Значит, решено. Они отправятся в Стеклянную пустыню.
Брейдерал испортила чистую страницу. Ничего, их еще тысячи.
Бадаль отползла подальше и стала смотреть в темноту. Она выбрасывала слова. Там. Здесь. Тогда. Сейчас. Когда. Чтобы пересечь пустыню, всем им нужно избавиться от лишнего и ненужного. Даже поэту.
– У тебя есть стих, – произнес Сэддик, темным силуэтом примостившийся рядом. – Почитай мне его.
Сэддик какое-то время молчал, потом шевельнулся.
– Я запомнил его, Бадаль.
– Оно для безмолвной страницы.
– Какой-какой страницы?
– Для пустой. Той, на которой написана только правда. Той, которая не лжет. Для безмолвной страницы, Сэддик.
– Это еще один стих?
