Знает ли он, что я выросла? Думаю, нет. Только ты знаешь правду, Саг’Чурок. Я никому другому не открыла ничего. Меня считают все еще личинкой, обещанием, возможностью. А я близко, первая любовь, очень близко.
Да, он знал, или думал, что знает. Однако потрясение могло выдать его, и охотник К’елль постарался подавить его.
«
Она ничего не видит из-за своих страданий.
Саг’Чурок не был в этом уверен, но ничего не ответил. Не ему учить Гунт Мах, в конце концов. И потом, идея о том, что убийца Ши’гал хочет иметь с ним нечто общее, беспокоила. Ведь ощущение смертности – начало слабости.
Неожиданно к нему обратился Риток, пробившийся сквозь внутреннее смятение Саг’Чурока.
И с легкой тревогой Саг’Чурок ощутил, как они довольны.
Воздух густел, чистый, как секрет слезной железы, и все, что видела Калит, мерцало и двигалось, плыло и дрожало. Звезды крутились в несогласованном танце, трава на колеблющихся холмах волновалась, словно напуганная своенравными ветрами. Комья мусора летали повсюду, чуть пульсируя алым; одни спускались, чтобы катиться по земле, другие поднимались в небо, словно в восходящих потоках.
Каждое место хранит воспоминания о том, чем было когда-то. Равнина, бывшая дном озера, мелкого моря, темной глубиной громадного океана. Холм, бывший вершиной молодой горы, одним из цепи островов, зазубренным клыком земли, погребенным в леднике. Пыль, оставшаяся от растений, песок – бывший камень, пятна – то, что осталось от костей и плоти. Большинство воспоминаний, поняла Калит, скрыты, невидимы, погребены под внешним блеском жизни. Но для пробужденных глаз все воспоминания раскрываются: фрагмент здесь, намек там, сонм истин, шепчущих о вечности.
Такое знание может своей необъятностью раздавить душу, залить ее потопом невыносимой тщетности. Стоит только отделить саму себя от всего остального, от потустороннего мира – с его бесконечной мерой времени, с его причудливой игрой в перемены в ходе долгих осад и внезапных катастроф, – твое «я» становится сиротой, теряет защиту и сталкивается лицом к лицу с миром, ставшим теперь в лучшем случае чужаком, а в худшем – безжалостным заклятым врагом.
«В самонадеянности мы становимся сиротами, а затем жалуемся на ужасное одиночество, которое обретаем на пути к смерти».
Но как можно вернуться в мир? Как научиться переплывать эти потоки? Горделивая душа решает, что противостоит всему, что находится вовне. Внутри – снаружи, знакомое – чужое, чем обладаешь – чего домогаешься, что под рукой – что недосягаемо. Разделение это глубоко, как злая рана от ножа, прорезавшая сухожилия и мышцы, артерии и нервы.
Ножа?
Нет, это не то оружие – жалкий плод ограниченного воображения. А на самом деле разделяющая сила… в чем-то другом.
А может быть, поняла она, даже в ком-то другом.
Многослойный вид перед ее глазами внезапно изменился. Трава высохла и улетела по ветру. Высокие песчаные дюны закрыли горизонт, а во впадине прямо перед собой Калит увидела фигуру, стоящую на коленях к ней спиной в густой тени какого-то монолита. Камень – если это был камень – был покрыт пятнами ржавчины, свежей на фоне черно-зеленого монолита.
Калит приближалась. Она разглядела, что человек не просто преклонил колени в молитве или в почтении. Он копал – руки погружались в песок почти по локоть.
Это был старик с иссиня-черной кожей. Со шрамами по всей лысине. Если он слышал ее приближение, то не подавал виду.
Это какой-то момент из прошлого? Слой за слоем разворачивались тысячелетия? Калит стала свидетелем воспоминаний Пустоши?
