— М-да!.. Похвально, похвально! Упорство — двигатель науки. Я рассматриваю нашу с вами задачу, как задачу доказать человечеству… Я не говорю пока, что доказать. Мне это уже известно, вы еще заблуждаетесь, но ответ мы получим в научных отчетах. М-да! Ну вот и увиделись… Вот… Что же я еще хотел сказать?.. Что-то, несомненно, важное. Вы уж простите, припомнить не могу!
— Иван Алексеевич, я рада, что мы будем вместе работать, честное слово! — Голос Марины перестал быть резким, в нем звучали совсем новые нотки. — Вы помните тогда, ночью, вы спрашивали о Матросове? Пойдемте посмотрим на него.
— Как это — «посмотрим»? Простите, недослышал или не понял…
— Ну да, Иван Алексеевич, он здесь сейчас бьется.
— М-да!.. Не понимаю… — пожал плечами профессор.
Репродуктор громовым голосом возвестил о победе во втором раунде Матросова.
В неурочный час, когда пациента заведомо не могло быть дома, доктор Шварцман возился у двери квартиры Кленова.
Ключ, сделанный по слепку, неумело снятому доктором, никак не хотел открывать замок.
— Может быть, вы думаете, доктор, что годитесь в грабители? — сам себе бормотал Шварцман. — Ничего подобного!
И с этими словами он открыл дверь.
— Только для истории болезни, — утешал он себя, тихо входя в квартиру. — Нечто вроде рентгена.
Доктор снял пальто, вынул из кармана затрепанную книгу по криминалистике и связку отмычек, с помощью которых он рассчитывал открыть тайну профессора.
Итак, картина Левитана с изображением тихой речки…
Доктор стал ощупывать раму, стараясь найти отверстие для ключа. Но все получилось иначе, чем он рассчитывал. Шаря по раме, он задел кнопку, и картина сама со звоном откинулась.
— Кто сказал, что у взломщиков тяжелый труд? Оказывается, ничего подобного! Сейфы вежливо открываются сами собой.
Доктор пододвинул стул, уселся на него и стал выкладывать на столик, в который превратилась картина, содержимое сейфа.
— Представим себе, что это легкие, — рассуждал Шварцман, сняв пенсне и близоруко заглядывая в первую папку. Увидев там формулы, он отложил ее в сторону. — Нас интересует, — он отодвинул еще две папки, — не столько почки или печень, сколько сердце…
В руках у доктора оказалась изящная папка из японской соломки и приложенное к ней письмо, написанное по-русски, но, по-видимому, иностранцем.
Шварцман перелистал папку. Ему попались чьи-то рукописи, какая-то фотография, документы — кажется, на датском языке — и вырезки из американских газет.
Шварцман озабоченно потер височки, где еще курчавились когда-то густые волосы, потом отыскал в книжном шкафу англо-русский словарь, не очень надеясь на свое знание языка. Перевести с датского он при всем желании не мог.
Обстоятельно усевшись за стол, он принялся за изучение находки.
Прежде всего он прочитал письмо:
«Русскому профессору Ивану Алексеевичу Кленову,
Москва.
Примите мое преклоненное уважение, высокопочтенный профессор, и позвольте воспользоваться случаем, чтобы выразить свое восхищенное изумление Вашей стойкостью и верностью Вашим незыблемым принципам.
В торжественный день Вашего семидесятилетия почтительно осмеливаюсь послать Вам в подарок папку документов, которые в разное время по некоторым причинам попали в мои руки и теперь, конечно, не представляют специфической ценности.
Стремясь хоть этим выразить Вам чувства далекого, но заинтересованного в Вашей судьбе друга и коллеги из Страны Восходящего Солнца».
Подписи не было. Шварцман покачал головой. Рукопись оказалась недописанной статьей. Шварцману бросилось в глаза старое русское правописание с твердым знаком и буквой «ять». Размашистый, но аккуратный почерк к концу рукописи менялся. Строчки расходились или наезжали одна на другую. Последняя страница обрывалась на полуслове. Брызги чернил рассыпались по недописанному месту.
Доктор еще раз взглянул на незнакомое имя какого-то русского профессора, автора статьи, но оно ничего не сказало ему.
Рассеянно повертев в руках выцветший любительский фотоснимок, доктор с трудом разобрал на нем чрезмерно загорелую спортсменку в лодке. Он решил, что ее набедренная повязка слишком узка, и покачал головой.
Наконец, возмущенно отодвинув от себя фотографию, он принялся за газетные вырезки.
Едва начал он их читать, как забыл о приготовленном словаре.
