На самом краю Сказочного леса, где граница тонкая-тонкая и идти туда придется много часов, если очень нужно, или можно добраться за пять минут, если не искать туда пути, стояли две женщины.
Женщина со стороны Сказки была красива настолько, что смотреть долго было невыносимо. Ее лицо, строгое и правильное, светилось изнутри. И она знала абсолютно все. Если ты все сделаешь правильно, если ты будешь вежлив и уважишь Сказку, она ответит. Она расскажет. Если всмотреться в ее платье, то оно покажется сделанным из перьев, а если всмотреться в ее сапожки – могут примерещиться птичьи лапы; только слепой не увидел бы за ее спиной крыльев, но ведь зрячих сейчас почти не осталось. Женщина не скажет ничего, кроме правды, и потому она не слишком любит говорить с людьми. Люди давно не правду ищут, люди хотят слышать только то, что им понравится. А другому не верят. Женщина ведала прошлое, настоящее и будущее, а они спрашивали ее, когда же помрет надоедливая старуха с третьего этажа. После перестали спрашивать вообще. Забыли даже звучание ее имени. Строгая женщина забыть не могла, в этом был ее дар, и в этом же было ее проклятье.
Взгляд у нее был острый, и она не могла закрыть глаза ни на секунду. Даже ослепи они ее, забери взгляд острее соколиного, она бы не перестала видеть.
Женщине было почти любопытно – она успела забыть это чувство, вкус подношений, шепот ветра где-то, кроме Сказочного леса. Она смотрела на женщину напротив, не торопилась заговаривать первой.
– Приветствую тебя, Гамаюн!
Лес шумел и тревожился, путал листья в перьях. Гамаюн это нравилось. Будто старый мир, полный смыслов и историй, которые ей только предстояло рассказать, дышал ей в спину.
Женщина со стороны мира людей говорила громко; зрячие, слышала Гамаюн, теперь называют этот мир реальным. Но что люди, хрупкие человечки, знали о реальности? О том, что такое повторять один путь множество раз, протаптывая дорожку к бессмертию. У них была всего одна дорожка, и следы их были почти невесомы. И проходили они по ней всего один раз. Но женщина со стороны была настойчива, могла идти столько, сколько потребуется, без устали, не разбирая дороги. Она не была красива, но в ее лице читалась целеустремленность, и это делало ее неотвратимой, выпущенной стрелой, которая если не сшибет яблоко с вихрастой головы, то попадет в саму голову. Женщина из мира людей была из той породы, что попадает в глаз белки с такого расстояния, что иные и саму белку не разглядят. Люди больше не охотились, чтобы прокормиться. Только ради забавы. Люди больше не искали Гамаюн, чтобы узнать судьбу. Так чего же хотела зрячая женщина, прижимающая к груди ребенка?
–
Женщина состояла из выборов, женщина жаждала свободы. Женщина легла со Змеем, потому что пожелала приручить монстра, и ей удалось. Женщина держала на руках ребенка, потому что пожелала родить героя, и она сама не рассчитывала полюбить его так сильно. Ты никогда не готов к любви, даже если это любовь к собственному сыну. Гамаюн видела этот момент, мальчик был тихий и улыбался, а под кожей у него жила тысяча огоньков. Женщина называла его Светлячок, когда никто не слышал. И Григорий, когда на них смотрели все. Гамаюн могла бы позвать по имени и ее. Но владеть именем – владеть человеком, и чего ради ей новая хрупкая ноша? Чего она хотела? Новой веры? И что они сделали со Сказкой, все эти люди? О, Гамаюн помнила. Руки жадные, хваткие, отрывают кусочки, ничего не жалеют. Сначала им было холодно. Потом им было голодно. Потом они начали стрелять в собственных правителей, но началось все даже не с этого. С того, что эта страна поменяла коней на переправе и верить во что-то, кроме красных знамен, ей просто запретили. Сначала, может быть, пришел мальчишка – для Гамаюн они все мальчишки, – называвшийся Красным Солнышком, и что он знал о солнце? Гамаюн помнила, как смеялся, запрокинув золотую голову, Иванушка. Но он пришел и погнал их в реки, без разбора, людей и бесов, Гамаюн помнит. И заставил жить рука об руку с их иконами, а в их церкви закрыл бесам ход вовсе. За печкой никакого домового нет, все это черти, все они злые.
Станешь тут злым, когда такой голодный! Гамаюн помнила, как Сказка пережила и реки, и двоеверие, и смерть правителя, и даже красные знамена. Пусть Сказка подурнела, пусть Золотое царство проржавело до основания, пусть! Ее сестры все еще пели под ржавыми сводами, Сирин и Алконост спрашивали у нее: «Что дальше?»
А дальше было только хуже. Знала Гамаюн. И не могла дать никаких ответов, кроме честных.
