Хелен нередко рассказывала свою шутливую теорию о том, что и в современном обществе сохранились эти две модели поведения. Одни люди предпочитают подчиняться, паразитировать, довольствоваться малым, но стабильным доходом, ползти потихоньку по лестнице, ступенька за ступенькой. Другим никогда не сидится на месте, им всегда мало, всегда хочется большего, и они мечутся по миру в поисках новых мест, новых образов, новых богатств. Они рискуют, не боясь проиграть, они ценят свободу выше стабильности, они готовы приносить в жертву ради своей мечты и себя и других.
– Ты из породы древних охотников-собирателей. Я так и вижу, как ты бежишь по здешним прериям вслед за мохнатыми громадами мамонтов, загоняешь их в ловушку, и вокруг метаются точки факелов, а в руке у тебя копьё, – говорила мама, когда они летели сквозь тьму. – Есть что-то в твоих генах от той древней породы. Это вело первооткрывателей Нового Света. Колумба, Кортеса, Писарро. Это и тебя заставило пересечь океан. Ты прибыла сюда, чтобы завоевать эту землю, как она была завоёвана в старые времена.
– Всегда ты так.
– Это правда. С детства ты была такой. Знаешь, я придумала свою теорию ещё до твоего рождения, может, даже украла её у кого-то из своих учителей в университете, и почти каждого человека можно было уложить в эту канву. Когда ты появилась, я стала присматриваться к тебе, и очень быстро заметила в тебе удивительную непоседливость. Помнишь, как мы были в музее, смотрели на персидское искусство. Там был фрагмент рельефа, изображавшего царя Дария, а у ног его шествовавших воинов, одинаковых в своей покорности. Я сказала тебе, что в этом есть определённая красота, но ты ответила, что всегда будешь стоять на стороне греков, всегда будешь сражаться только за свободу.
– Помню.
– Ты росла, что называется, не по дням, а по часам, прямо как в сказке. Другие дети держались за матерей, но ты никогда. О том, что ты особенная, мы быстро сообразили, ведь то и дело приходилось узнавать о твоих новых подвигах. После вашего уличного футбола детишки возвращались с разбитыми носами, однажды, тебе было лет двенадцать, выбила мальчишке зуб. Помнишь? Лезла в драку по любому поводу. Я шутила тогда, что ты такая же дикая как Кухулин в юные годы.
– Зуб этот у него сам расшатался…
– Иногда мне хотелось, конечно, чтобы ты была поспокойнее, больше времени проводила за учебниками, особенно в те дни, когда узнавала о твоих драках, когда приходилось вызволять тебя из полиции. Я была так зла, узнав, что ты таскаешь с собой пистолет и стреляла в том ночном клубе.
– Я стреляла в воздух.
– Потом поняла, что лучше тебя отпустить. Нужно принять то, какая ты есть. Не сказала бы, что я и прежде донимала тебя сильно, но внутри всё же тешила надежду, что смогу тебя изменить, как-то незаметно повлиять. В один момент мне стало ясно, что нет. Тебя не изменишь. Ты – маленький охотник-собиратель, что никогда не остановится.
– Ты знала меня лучше, чем кто-либо. Те драки… Я просто хотела справедливости. Да, срывалась пару раз. Кровь играла. В том баре была просто глупость.
– Теперь я знаю.
– То же, что было в Лондоне… Я ни о чём не жалею. Они заслужили всё, что я с ними сделала, заслужили даже больше.
– Я знаю.
Мир вокруг словно вымер. Она въезжала на Бей-Бридж с востока, и шестиполосная дорога стелилась в свете фар как взлётная полоса, жёлтые предупреждающие огни оставались за спиной, свидетельствуя о приближении терминалов оплаты. Для того, чтобы заплатить четыре бакса за проезд моста, ей не нужно было тормозить – система сама считывала информацию с закреплённого на приборной панели устройства. Машина проскакивала в узком проёме меж полосатых щитов ограждения, и пронзительный писк сообщал, что оплата произведена.
– Не гони так, – сказала мама. – Тебе всё кажется, будто ты можешь догнать что-то важное, если будешь носиться сломя голову. Это опасно.
– Боюсь, что тебе придётся привыкать к моему стилю вождения. Учитывая обстоятельства, – она бросила короткий взгляд на замершую в соседнем кресле фигуру. – Те обстоятельства, что ты мертва, а я здесь… скитаюсь по миру, как ты говоришь.
– Разве тебе есть куда торопиться?
– Просто хочу отдаться течению. Можешь списать это на нервное напряжение, которое хочется куда-то излить, или на мою жажду саморазрушения.
Днём она обычно каталась под ненавязчивые фоновые мелодии, удобные для пассажиров, не порождающие вопросов. Ночью слушала то, что по-настоящему нравилось. Под Тревиса Скотта, Дрейка, иногда Эминема она скользила в этом пустынном, ночном мире, погружалась в лёгкий гипнотический транс плетения белых полос, будто ты паук, никогда не отпускающий свои нити. Теперь всё было также. Она вдавила педаль, упёршись в ограничитель, и чувствовала, как тело наливается тяжестью. Двигатель заходился в высоком вое. Это был не тот благородный звук, что запомнился по старым фильмам, в которых по пустынным дорогам Америки носились «Челленджеры» и «Мустанги», но можно было смириться и с таким. Стрелка спидометра приблизилась к отметке в сто миль в час.
