Интенданты позаботились: бойцы истребительной противотанковой роты, в том числе и Прохор Жарков, получили новое, с иголочки, обмундирование. Многие из тех, у кого «ветер в головушке воет по зазнобушке», как выразился степенный Поливанов, ходили в ближний клуб и там заводили знакомства с сельскими девчатами, танцевали до упаду. А Прохор томился по жене, по ребятишкам. И командир роты Щербатов, сам, кстати, сталинградец, сжалился над приунывшим бойцом — дал ему увольнительную на сутки. «Езжай, — сказал он сочувственным тоном земляка, — а то, может, не скоро придется свидеться с семьей».
На попутной машине Прохор доехал лишь до «Второго Сталинграда»: дальше шофер отказался везти. И тогда, благо утро выдалось хоть и солнечное, но не жаркое, с остудным северным ветерком, он решил пешком добираться до «Красного Октября», а по пути проведать брата в обкоме.
Над городом, в ясном августовском небе, патрулировали «ястребки». Мальчишки, шедшие с удочками на Волгу, все время задирали белобрысые головы. Прохор перешел с ними по Астраханскому мосту через краснобокий овраг с петлявой худородной речушкой Царицей и сразу же очутился среди высоких зданий, в сутолоке пестрой полувоенной, полугражданской жизни.
Из оврага, где в штольне помещался штаб фронта, то и дело поднимались по дощатой лестнице на Ворошиловскую улицу военные в портупеях и с планшетками, очень озабоченные, торопливые, иногда бежавшие трусцой к поджидавшим «эмкам» и «виллисам», а навстречу им не спеша двигались дородные горожанки — несли с базара помидоры, яблоки, арбузы и судачили о нынешней дороговизне. В центральном кинотеатре шла комедия «Антон Иванович сердится», но тут же напротив, в сквере, красноармейцы рыли траншеи, устанавливали зенитки, тянули черные провода полевых телефонов. Прямо на главной площади, словно готовясь к параду, маршировали ополченцы с винтовками на брезентовых ремнях. Здесь же распластанный, без шасси, лежал «хейнкель», и ребятишки лазали по его мятому туловищу, по свислым, как у подбитой птицы, крыльям. Но нередко замечал Прохор, как выносили из домов никелированные кровати, патефоны, швейные машинки — весь домашний скарб, и хмурился: «Эх, драпает народ!» Правда, замечал он и другое: на подоконниках, на балконах, под солнцем и ветром, сушили предприимчивые жители сухари, муку, а это значило, что покидать насиженные места они не думают, хотя до передовой, поди-ка, и ста верст не наберется!..
И все же удручающих картин было больше. Рассекая простор продольных улиц, брели к волжским переправам беженцы. Трезвонили задержанные трамваи, сигналили автомашины, а поток беженцев не убывал. Вон старик и старуха, оба седые от древности и степной пыли, толкают ручную тележку с убогими пожитками; вон девчушка, в потеках грязи на бледных щеках, несет большой узел на спине да еще тащит следом за собой карапуза с мяукающим котенком за пазухой; а вон гремят по булыжнику повозки с будками, крытыми цветным украинским рядном, и нетерпеливо мычат впряженные сивые волы, чуя, видимо, речную свежесть. И уже казалось Прохору, будто это само горе народное схлынуло со степных бескрайних просторов к Волге, и нет ему конца-края, нет и не будет, если только не остановить озверелого, нахального врага здесь, у стен Сталинграда!
В обкоме Прохор поднялся прямо на третий этаж, прошел в приемную секретаря областного комитета партии. Его встретил Мякишев, помощник, по-прежнему блистающий своим четким пробором, узнал, тряхнул совсем по-свойски руку, но тут же сообщил вынужденно-служебным тоном: «У Алексея Савельевича горкомовцы собрались».
Из-за неплотно прикрытой двери доносился голос брата:
— Да, да, именно здесь, южнее Клетской, противник атаковал правофланговые дивизии Шестьдесят второй армии. Двадцать третьего июля, примерно к вечеру, наша оборона была прорвана. Подвижные вражеские части вышли к правому берегу Дона в районе Каменского. Больше того, войска левого фланга Шестьдесят второй армии были глубоко охвачены с севера танковыми клиньями. К двадцать пятому июля противнику удалось окружить в районе Майоровского около трех стрелковых дивизий и танковую бригаду армии. Угроза, повторяю, серьезнейшая! Она требовала принятия самых энергичных мер, даже сверхмер. Поэтому Ставка передала Сталинградскому фронту две танковых армии — Первую и Четвертую. Они, правда, еще находились в стадии формирования. Но положение создалось такое, что их требовалось вводить в действие безотлагательно. И контрудары были нанесены, хотя и неодновременно.
Наступила напряженная, с покашливаниями, тишина — и вдруг голос брата точно взорвался:
