Здесь, на верхотуре, в старинном бревенчатом домишке с резными оконцами и жил Прохор после женитьбы бок о бок с родителями жены, такими покладистыми и неприхотливыми существами, что в конце концов они перебрались в чулан, лишь бы на просторе плодились и росли внучата. Но как же давно, чуть ли не целую вечность, не был он в этом домишке, ставшем роднее родного! Как же вдруг сильно и гулко, совсем непривычно забилось сердце при звуках ребячьих голосов!
Прохор осторожно приоткрыл калитку и бочком протиснулся в сад, словно опасался вспугнуть этот беззаботный зеленый мир. Но то, что он увидел здесь, среди спелых слив и абрикосов, заставило его грустно и примиренно улыбнуться: ребятишки играли в войну. Николашка, как самый заправский пулеметчик, сидел, скорчившись, за фанерным щитком с просунутой в его отверстие круглой палкой от швабры и старательно отчеканивал: «Тра-та-та-та!» А близнецы Валерка и Тимоша, притаившись за кустами красной смородины, кидались земляными комьями в отважного пулеметчика, который, правда, уже хныкал, но все-таки еще не думал сдаваться.
— С флангов, с флангов обходите! — посоветовал Прохор близнецам из чувства солдатской справедливости, хотя в душе, как отец, пожалел Николашу: изрядно-таки насыпали ему за ворот земли!
Непрошеное вторжение взрослого охладило, как это часто случается, воинственный пыл играющих мальчишек. «Бой» разом стих; «бойцы» во все глаза уставились на человека в военной гимнастерке, но взгляды их выражали один завистливый восторг. Ребята явно не узнавали отца. Это обескуражило Прохора, и он подумал с сострадательной грустью о том, что война, должно быть, порядком состарила его, если даже для родных детей он всего лишь заблудший незнакомец.
— А где мать? — спросил он резко, чтобы сразу внести определенность в свои отношения с сыновьями.
— Мать братика укачивает, — ответил Валерка. — А тебе она зачем?
— Да я же папаня ваш!
— Не завирай! — тотчас же опроверг Тимоша. — Наш папаня чернявый был, а ты белый, как Дед Мороз.
Зато Николаша, весь в мать зоркий, приглядчивый, взвизгнул радостно: «Папка, папка пришел!» — и кинулся к дому.
На крыльце появилась Варвара, простоволосая, в расстегнутом на груди халате. «Малыша, наверно, кормила!» — подумал Прохор и жгучими и суженными от радостной боли глазами все смотрел и не мог насмотреться на жену. И она смотрела на него, сама не в силах шевельнуться. И как же огромны, лучисты были ее распахнутые любящие глаза!
…Вечером, по случаю приезда Прохора, в доме на Второй Набережной, дружно, по-семейному, собрались Жарковы.
У Савелия Никитича конечно же нашлась любимая вишневая настоечка, Алексей принес подарочную (из Москвы, от Норцова) бутылку коньяка. Молча расселись и молча, без всяких тостов, выпили под надоедливое хлопанье зениток; потом Савелий Никитич произнес с пророческой печалью мудреца:
— Чует мое сердце: в последний раз все коммунией собрались. Великие испытания нас ждут.
Все, опять-таки молча, разделили предчувствие старейшины жарковского рода; одни ребятишки, заботы не зная, прыгали и кувыркались на диване, как это обычно случалось в праздники, когда уже никто из взрослых не имел права упрекнуть их в излишней резвости.
— Ты, Варвара, вот что, — косясь на шалунов, заметил Савелий Никитич, — ты детишек в охапку да за Волгу, за Волгу, подальше от беды! — И прибавил с усмешечкой: — Вон Алешка не растерялся. Он свою женку мигом переправил в Палассовский район и пристроил ее не где-нибудь, а в совхозной кумысолечебнице.
Алексей спокойно уточнил:
— Между прочим, Марина перебралась туда не одна — с первоклассниками. Недавно получил от нее письмо. Пишет, что разместились в летних помещениях барачного типа, питание у них там не налажено, на топливо собирают кизяк в поле… Даже и не представляю, как они зимой станут жить в лачугах…
— А что, разве до зимы не отгоним немцев? — с простодушным удивлением спросила Оленька.
— Нет, это немцы хотят до зимы покончить с нами, — ввернул Савелий Никитич, глянув исподлобья на старшего сына. — А каковы планы наших руководителей — кто их знает?
— Планы железные, — ответил Алексей. — Сталинград защищать до последнего патрона.
— А кончится этот самый последний патрон — сдавай, значит, город!.. Так, что ли, уважаемый секретарь обкома?
— Расскажу о разговоре с товарищем Сталиным… Он был недоволен, когда узнал, что штаб нашего военного округа перебрался в Астрахань. Он спросил: «Город решили сдавать врагу?» Я тут же доложил о шифрованной телеграмме насчет этого переезда, за подписью заместителя Верховного Главнокомандующего. Товарищ Сталин пообещал разобраться в допущенной ошибке и строго наказать виновных. В заключение сказал: «Сталинград не будет сдан врагу. Так и передайте всем».
Тут Прохор, разгорячась, выкрикнул:
— За победу выпьем!.. Некуда нам дальше отступать! За спиной она — Волга-матушка! Все, как один, умрем, а не подпустим к ней фашистскую погань!
