— Ну, что уставилась? — усмехнулся отец, появляясь с поллитровкой. — Сделала свое дело, теперь спать ступай. Мы одни управимся — натрем добра молодца, всю застуду враз выжгем.
Вздремнула Оленька лишь под утро, да и то ненадолго: на кухне разговаривали.
— Уж какая тут работа? — твердил глухой отцовский голос. — Ты и на ногах-то едва держишься!.. Вон и глаз у тебя затек!
— Нет, надо идти, — убеждал молодой сильный голос.
— Пойдешь — опять небось всыпют. Лучше сказывай: кто тебя так разделал? За что?
— Это мое личное дело… До свидания!
— Фу-ты, упрямец какой! Да ты хоть чайку испей. А тут, глядишь, и дочка проснется. Ведь она — твоя спасительница. Без нее ты, может, лежал бы сейчас бесчувственный, как колода.
— Я потом поблагодарю. Сейчас моя смена. Надо спешить.
— Да палку-то хоть возьми! Все-таки опора.
— Палка — это хорошо. Палку давайте.
Хлопнула дверь. Ольга вздрогнула и, встревоженная, сразу же вскочила с кровати, мигом оделась, кинулась в прихожую под оклик отца, но второпях не отозвалась: надо было пойти следом за парнем, чтобы при случае помочь ему!..
Однако она опоздала: по главной улице поселка, в дымке морозного утра, медленно и тяжко двигался людской поток, успевший вовлечь в свое неукротимое течение избитого парня и теперь уносивший его в конец улицы, к заводской проходной, где морозная дымка смешивалась с дымом труб.
«Придет ли он?» — подумала Оленька… и вдруг ей захотелось отдаться на волю этой доброй человеческой реки.
…Незнакомец явился на следующий день, вечером. Увидев Оленьку, он улыбнулся ей одним ртом, в то время как его светлые, слегка навыкате, глаза рассматривали ее с серьезным удивлением, словно бы он не верил, что такая молоденькая девчушка могла его дотащить до дома. А Оленька нахмурилась под его взглядом, самолюбиво вздернула плечо, готовая рассердиться на парня; но тут он протянул коробку конфет — и она, залившись румянцем смущенья, вырвала коробку и убежала к себе в комнату…
Потом Оленька сидела за семейным столом, напротив парня, и под урчанье самовара, сквозь его духовитый пар, украдчиво, с пристрастным девичьим любопытством, разглядывала гостя. Ей понравилось, что держался он с достоинством и в ответ на все назойливые вопросы о том, кто его избил, отмалчивался.
— Ну ладно, не хочешь говорить — не надо, — проворчал отец. — Тогда ответь: к какой печи приставлен? Не к той ли, где мой Прошка?
— Прохор Жарков, что ли? — переспросил гость. — Ну да, с ним налаживаю контакт.
— А тебя, случаем, не Моториным кличут?
— Да, Сергеем Моториным.
— A-а, так это тебя, инженера, Прошка почем зря бранит и немцем обзывает! — вырвалось у отца по простоте душевной. — Говорят, житья от тебя, выдумщика, нет, мудришь ты над печью, а у сталеваров через твои придумки зарплата снизилась!
— Да, меня бранят, — спокойно признался Моторин. — Теперь меньше: я оказался прав. Печь работает лучше, чем прежде.
— Ну, это хорошо, хорошо, что Прошке нос утер, — закивал отец. — А новому знакомству я всегда рад. По такому случаю и выпить не грех.
— Я, между прочим, не пью.
Отец удивился, крякнул:
— Это как же не выпить рабочему человеку после трудов праведных?
— Извините, не приучен, — ответил Моторин. — После того как мать и отец утонули в Волге, меня приютили соседи Вельцы, сарептские немцы. А у них, сами знаете, строгие нравы. Вместе с их языком я стал усваивать их привычки, житейские советы. В частности, запомнил такие слова дедушки Франца, кузнеца: «У рабочего человека всегда должна быть ясная голова».
— Это верно! Однако…
— Однако ты, отец, не приставай, — перебила Оленька. — Хватит с нас и того, что Прошка лакает водку за четверых.
Моторин внимательно посмотрел на девушку и улыбнулся сдержанно, уголками губ, словно тайком ото всех благодарил за сочувствие. И Оленьке приятна была эта улыбка; она ощутила, как между ними протянулась ниточка взаимопонимания. «Нет, он очень славный, этот Моторин! — решила она с убеждением пылкой и доверчивой молодости. — У него и впрямь ясная голова оттого, что он не пьет. Я с ним, пожалуй, посоветуюсь насчет своей жизни».
После чаепития Оленька провожала Моторина (он жил в поселке Металлургов, где и ее подруга). Шли молча, ощущая неловкость, которая обычно возникает при нечаянном знакомстве. Под ногами сочно похрустывал свежий снежок. В черном небе колко, стекляшками, поблескивали поздние звезды.
— А вон плавку дают, — сказал вдруг Моторин, показывая длинной рукой прямо на заснеженные деревья.
Оленька взглянула туда же, и все стволы и ветви, несмотря на снег, показались ей угольно-черными оттого, что сквозь них багрово-желтым огнем пробивалось чуть подрагивающее заводское зарево.
— А скажите, товарищ Моторин, — задумчиво, как бы вне связи с этим заревом, а на самом деле соединяя с ним все прежние мысли, произнесла Оленька. — Скажите: что вы стали бы делать, если бы не поступили в институт?
— О, я пошел бы на завод, чтоб не терять время!
— На завод?
— Конечно, на завод, товарищ Жаркова, — подтвердил Моторин, заодно подшучивая над девушкой за ее официальный тон.
