– Принимайте же дорогих гостей, – продолжал оратор, когда стих гул, – несите им побольше подарков: цветов вашего артистического творчества. Пусть каждый возьмет под свою опеку одного из дорогих гостей, пусть он заботится о нем! Не важно, какое место суждено этому лицу занимать в нашем творческом шествии: первое или последнее, когда в пасхальную ночь идешь в крестном ходе, не все ли равно, что ты несешь самую большую хоругвь или маленькую восковую свечу, лишь бы участвовать в общем торжестве. У нас не должно быть ни больших, ни малых ролей, ни премьеров, ни статистов. Пусть живут во всех нас только человеческие сердца обитателей старой грибоедовской Москвы. Если кого-нибудь автор обделил словами, сочиняйте их сами и живите ими в народных сценах, на последнем плане, за кулисами. Нет слов – живите молча, одними чувствами, общайтесь взглядами, излучениями вашей творческой воли. Не все ли равно – лишь бы создавать художественные образы и вместе со всеми нами жить «миллионом терзаний» Грибоедова и тем счастьем, которое несет нам «Горе от ума».
Оглушительные рукоплескания покрыли последние фразы речи оратора.
Слово предоставляется приглашенному профессору, которого приветствует Творцов. Профессора встретили не шумными, но почтительными аплодисментами, все присутствующие актеры встали.
– Благодарю театр и его артистов, – начал профессор, – за честь и радость, которые они мне оказывают, делая меня участником своей новой работы и сегодняшнего торжества. Мне, посвятившему много лет жизни изучению великого поэта, особенно радостно видеть ваш энтузиазм, ощущать ваш творческий запал и предвкушать прекрасные сценические создания, которые вы нам готовите.
Профессор говорил около двух часов, чрезвычайно интересно и красиво. Начав с биографии Грибоедова, он перешел к истории создания «Горе от ума», к подробному разбору сохранившихся рукописей, потом к изучению последнего текста пьесы, цитировал наизусть многие стихи, не вошедшие в издание, оценивал их… Далее лектор вспомнил наиболее важных комментаторов и критиков пьесы, разобрал противоречия, которые у них встречаются.
В заключение он прочел и передал главному режиссеру целый реестр названий критических статей о прежнем исполнении пьесы с пометками, где, в каких изданиях, музеях и библиотеках можно найти и прочесть каждую из предлагаемых статей. Он закончил лекцию любезной и элегантной фразой, в которой и на будущее время отдавал себя в распоряжение театра.
Оратору долго и горячо аплодировали. Артисты обступили его, жали ему руки, благодарили его и говорили, перебивая друг друга:
– Спасибо! Спасибо! Вы дали нам так много! Благодарим вас! Вы сказали так много важного! Вы очень, очень помогли нам! Чтобы собрать весь этот материал, пришлось бы годами сидеть в музеях, искать книги, перечитывать, для того чтобы на тысячах страниц отметить две-три важных для нас строки!
Да и не найти, не собрать всего материала! Вы за каких-то два часа объяснили нам всю литературу о Грибоедове, исчерпали все библиотеки, все книги…
Больше других распинался перед профессором один из артистов – Рассудов, прозванный Летописцем за то, что постоянно писал какой-то таинственный дневник всех репетиций, спектаклей и бесед. Он уже заполучил реестр книг и принялся за переписку в свою летописную книгу рекомендованных статей.
Когда все успокоилось и артисты уселись по местам, снова встал главный режиссер и обратился с краткой речью к профессору. Он благодарил его за ценную научную помощь, оказанную нам в нашем новом начинании, благодарил и за эстетическое удовольствие, которое доставила всем его важная по содержанию и красивая по литературной форме лекция. Потом Творцов обратился ко всем артистам с заключительными словами.
– Первый камень положен. Толчок дан. Мы все взволнованы не простым, а артистическим волнением. В этом повышенном творческом состоянии я и отпускаю вас домой. Цель сегодняшнего заседания достигнута. Ваше взволнованное чувство скажет вам более, чем мы могли бы это сделать теперь, после блестящей лекции профессора. Поздравляю вас с началом – и до свидания, до следующей беседы.
В тот момент, когда мы вставали и молодежь готовилась дать волю своему темпераменту, Ремеслов, ловко подкараулив момент, как раз вовремя остановил нас своим твердым, спокойным и очень авторитетным заявлением:
– Следующая беседа, завтра в двенадцать часов, в этом же фойе театра. Вызывается вся труппа, присутствие всех обязательно. Повесток не будет. Прошу не уходить из комнаты, не расписавшись в книге.
«Опытный режиссер, – подумал я, – умеет говорить с артистами».
Застучали стулья, загудели голоса, затопали ноги. Одни провожали профессора, другие толпились вокруг рассыльного, торопясь расписаться в книге репетиций, третьи весело обменивались впечатлениями о первой удачной беседе.
Среди общего оживления выделялась задумчивая, почти мрачная фигура Чувствова, одного из самых талантливых артистов труппы. Удивленный его видом, я подошел к нему и спросил:
– Что с тобой?
– Напугался, – ответил он.
– Кого? Чего?
