Вот, например, вспоминая свой утренний визит к Фамусову во время его песнопения, я теперь не только ощущаю свое бытие с ним, в его комнате, не только чувствую рядом с собой присутствие живого объекта и ощупываю его душу, но я уже начинаю испытывать какие-то хотения, стремления к какой-то ближайшей цели или задаче. Пока они очень просты. Так, например, мне хочется, чтобы Фамусов обратил на меня внимание. Я ищу для этого подходящие слова или действия. Мне хочется для шутки посердить старика, так как, по-моему, он должен быть очень смешон в минуты раздражения и прочее.
Зарождающиеся во мне творческие хотения, стремления, естественно, вызывают позывы к действию. Но позывы к действию еще не самое действие. Между позывом к действию и самим действием – разница. Позыв – внутренний толчок, еще не осуществленное желание, а само действие – внутреннее или внешнее выполнение хотений, удовлетворение внутренних позывов. В свою очередь, позыв вызывает внутреннее действие (внутреннюю активность), внутреннее действие вызывает внешнее действие. Но об этом пока говорить не время[12].
Теперь при возбуждении творческих хотений, целей, позывов к действию, мысленном переживании какой-нибудь сцены из жизни фамусовского дома я начинаю как бы прицеливаться к предмету наблюдений, искать средства выполнить намеченную цель. Так, например, вспоминая снова сцену нарушенного Фамусовым свидания Софьи с Молчалиным, я ищу выхода из положения. Для этого надо прежде всего успокоить себя, скрыть смущение деланым спокойствием, призвать на помощь всю свою выдержку, составить план действия, примениться, приспособиться к Фамусову, к его теперешнему состоянию. Я беру его на прицел. Чем больше он кричит, сердится, тем спокойнее я стараюсь быть. Как только он успокаивается, я чувствую желание сконфузить его своим невинным, кротким, укоризненным взглядом. При этом само собой рождаются тонкости душевного приспособления, хитрости изворотливой души, сложность чувства, неожиданные внутренние толчки и позывы к действию, которые знает лишь одна природа, которые умеет вызвать лишь одна интуиция.
Познав эти внутренние позывы и толчки, я могу уже действовать – правда, пока еще не физически, а лишь внутренне, в воображении, которому я опять даю полную свободу…
– А что бы ты сделало, – спрашивает воображение у чувства, – если бы очутилось в положении Софьи?
– Велело бы лицу принять ангельское выражение, – без запинки ответило чувство.
– А потом? – выпытывает воображение.
– Велело бы упорно молчать и стоять с еще более кротким лицом, – продолжало чувство. – Пусть отец наговорит побольше резкостей и глупостей. Это выгодно для дочери, которую привыкли баловать. Потом, когда старик выльет всю желчь, охрипнет от крика и утомится от волнения, когда на дне его души останется одно присущее ему добродушие, лень и любовь к покою, когда он сядет в уютное кресло, чтобы унять одышку, и начнет обтирать пот, я велю еще упорнее молчать с еще более ангельским лицом, которое может быть только у правого.
– А потом? – пристает воображение.
– Велю ему утереть слезу, но так, чтобы отец заметил это, и буду продолжать стоять неподвижно, пока старик не забеспокоится и не спросит меня виновато: «Что же ты молчишь, Софья?» Не надо ничего отвечать ему. «Разве ты не слышишь?» – начинает приставать старик. – Что с тобой, говори?» – «Слышу, – ответит дочь таким кротким, беззащитным детским голосом, от которого опускаются руки.
– Что же дальше? – выпытывает воображение.
– Дальше я опять велю молчать и кротко стоять, пока отец не начнет сердиться, но теперь уже не за то, что застал меня с Молчалиным, а за то, что дочь молчит и держит его в неловком, глупом положении. Это хорошее средство для отвлечения, хороший прием для перенесения внимания с одной темы разговора на другую. Наконец, сжалившись над отцом, я велю с необыкновенным спокойствием показать отцу на флейту, которую неловко и трусливо прячет за спиной Молчалин.
«Вот, смотрите, батюшка», – велю я сказать кротким голосом.
«Что это?» – спросит отец.
«Флейта, – отвечу я. – Алексей Степанович пришел за ней».
«Вижу, вижу, как он ее прячет за фалды. Но почему она попала сюда, в твою комнату?» – снова заволнуется старик.
«А где же ей быть? Ведь мы вчера разучивали дуэт. Вы же знаете, батюшка, что мы с Алексеем Степановичем разучиваем дуэт для сегодняшней вечеринки?»
«Ну… знаю», – с осторожностью поддакнет старик, все более смущаясь спокойствием дочери, свидетельствующим о ее правоте.
«Правда, вчера мы заработались дольше, чем позволяет приличие. И за это я прошу меня простить, батюшка». – Вероятно, тут я велю поцеловать отцу руку и он дотронется до волос дочери и внутренне скажет себе: «Какая умница!»
«Нам необходимо было выучить дуэт, а то вам будет неприятно, что ваша дочь осрамится перед всей родней и плохо сыграет дуэт. Ведь правда вам будет неприятно?»
«Ну… неприятно! – почти виновато поддакнет старик, чувствуя, что его уж сажают в калошу. – Но почему же здесь?» – вспыхнет вдруг, точно желая выпрыгнуть из калоши.
