По толпе прошла рябь: головы поворачивались друг к другу, кивали, слышался шепот.
– Однако, – продолжал Портер, – прежде чем мы сможем официально приписать авторство Джозефине Белл, нам нужны веские доказательства. Я призываю всех, кому небезразличны эти споры, кто хочет установить историческую справедливость, поддержать дальнейшие исследования и анализ. Я призываю Белл-Центр и Фонд Стэнмора открыть свои архивы и позволить независимым историкам искусства ознакомиться с имеющимися материалами. – Он сделал паузу и улыбнулся. – И я призываю всех насладиться выставкой.
Портер ушел, и сразу же послышалась громкая и удивленная болтовня толпы. Элегантно одетый мужчина рядом с Линой покачал головой.
– Господи, – сказал он женщине с длинными светлыми волосами и обнаженными плечами, стоящей рядом с ним. – Так чего же стоит моя Белл?
Лина медленно прошла в главную галерею, где висели портреты. Там царил хаос – всюду фотографы и журналисты, смущенные критики, ошеломленные и обеспокоенные владельцы работ Белл, – идти приходилось медленно. Подойдя к двери, Лина вышла на улицу подышать воздухом.
Мари в одиночестве стояла на тротуаре, курила сигарету и поправляла причудливые бретельки длинного и узкого бордового платья.
– Мари, – сказала Лина. – Поздравляю с выставкой. Там яблоку негде упасть.
– Ах, спасибо. – Мари подняла брови и выдохнула колечки дыма. – Но ты слышала? Этот тип из «Кристи» отказался прийти. А Фонд Стэнмора говорит, что они хотят подать в суд на меня! На меня!
– Но почему? – спросила Лина.
– Говорят, за клевету. Просто невероятно. – Мари протянула это слово, подчеркивая каждый слог своим французским гортанным выговором. – Невероятно. Они говорят, что теория о Джозефине – это политкорректность, пересмотр истории, на самом деле никаких оснований, ля-ля-ля. Но Портер уверен, а он знает манеру Белл как свои пять пальцев. И наконец,
– А как поживает мистер Южная Вирджиния? – спросила Лина.
– Хорошо, но сейчас мы, конечно, не можем ничего продать. Кто знает, что будет с ценами? Если ничего толком не выйдет, рынок Белл обвалится, слишком много неопределенности. А если мы докажем Джозефину, картины разлетятся как горячие пирожки.
Мари умолкла и стала подкрашивать губы, сосредоточенно глядя в крошечную серебряную пудреницу, и тут Лину пронзил внезапный импульс, возможно, саморазрушительный и почти наверняка неразумный, но она поддалась ему.
– Мари, – быстро спросила она, – у вас с папой что-нибудь было? В смысле, роман?
– Ах, дорогая моя. – Мари коснулась пальцем уголка губ, резко защелкнула пудреницу и вздохнула. – Да. Да, было. Много-много лет назад. Ты была совсем крошкой.
С упавшим сердцем Лина вспомнила фотографию родителей: Грейс пристально смотрит в глаза Оскара, их руки сплетены.
– А мама знала? – чуть слышно спросила она.
– Ах. – Мари покачала головой и посмотрела на тротуар, усыпанный раздавленными окурками и пластиковыми стаканчиками в красных винных пятнах. Она подняла свои зеленые глаза, густо подведенные черным, и посмотрела прямо на Лину.
– Не думаю. Но могу ошибаться. Это все было очень… недолго. Я, конечно, знала твою мать. Мы дружили. Это был… не лучший момент в моей жизни. – Казалось, от этого сожаления Мари на глазах Лины потеряла лоск: лицо побледнело, косметический блеск поблек, и Лина была уже не рада, что спросила. Мгновение они молча и неподвижно стояли на тротуаре возле галереи. Лина смотрела, как медленно проезжает желтое такси в поисках клиента. То, что обман Оскара подтвердился, вызвало у нее холод в конечностях и дрожь в животе, но Лина не злилась на Мари; Мари сказала ей правду.
Лина потянулась и сжала плечо Мари.
– Ничего, – сказала Лина. – Давайте вернемся.
– Oui, моя американочка, – сказала Мари с облегчением, ярким, как ее покрытые лаком ногти, и они вместе снова вошли в галерею. Прямо у двери к Мари застенчиво подошел высокий мужчина.
– Мисс Калхоун? – сказал он и протянул руку.
В этот момент внимание Лины привлекла задняя часть галереи. Она увидела угловатое плечо, худую фигуру, мелькнуло знакомое лицо. Неужели Гаррисон? Лина вытянула шею, но фигура растаяла.
– И позвольте представить вам Лину Спэрроу, нью-йоркского адвоката. – Лина снова повернулась к Мари, которая коротко и деловито представляла кому-то кого-то еще. Лина взяла протянутую руку мужчины и посмотрела вверх: у него были темные, коротко стриженные волосы, большие янтарно-карие глаза, кожа цвета меда в банке. Вдоль верхних краев его ушей, где морскими ракушками изгибались хрящи, выступали два шипованных ряда пирсинга.
Мужчина наклонил голову.
– Очень приятно. – Лина решила, что он ее возраста, возможно, немного старше. Он был одет в черную футболку, зеленые брюки карго и смокинг, который плотно облегал его широкие мускулистые плечи.
