Семену предлагалось не более не менее как быть распорядителем в городе «Фонда освобождения России», учрежденного в Южной Америке каким-то писателем Ярыгиным. В сугубо тактичной форме Горелов писал далее, что деньги фонда Семен будет выплачивать тем, кто «пострадал за политические убеждения», а также их семьям. Довлат сообщал, что деньги будут выдаваться Солонику тем, «кто передаст письмо», а распределять их он будет сам. Выплачиваемые суммы в каждом конкретном случае должны назначаться самим Семеном, «исходя из целесообразности», как оговаривал Довлат. Еще Горелов просил Семена «доверять людям, передавшим письмо, как ему самому». Этот момент Солоника покоробил. «Если бы я тебе самому так уж сильно доверял», — тоскливо кольнула мысль.
В самом конце письма была маленькая приписка, но в ней-то и заключалась вся соль.
«Жизнь здесь, как и везде, нелегка, — откровенничал перед Семеном Довлат, — тебя постоянно хотят сделать аутсайдером, поэтому приходится накачивать мышцы и работать локтями. Старый дружище, ты должен понять, что я не зря взялся за этот фонд. Тебе он должен принести деньги, а меня укрепить в статус-кво и поселить под крышей, под которой не каплет. Поэтому этот фонд — мое детище — должен работать на меня. От тебя требуется малое: деньги, затрачиваемые на помощь политзаключенным, должны идти в обмен на любую информацию, которая хоть как-то пахнет политикой. Ну, там преследования, аресты и прочее, тебе объяснят. Все это нужно для радиоточки, где мне сподобилось трудиться...»
Ничего себе приписочка... От нее опять стало не по себе, и к ногам полез холод.
— Вы что, не понимаете, как это все будет называться, если привлекут?.. Это же шпионажем пахнет... — надсадно выговаривал Солоник.
Но, несмотря на сидевший еще в груди страх, сам он вдруг осознал: он пойдет на это! Он согласится! Черт возьми, ведь болвану ясно, что он сам, бесконтрольно, будет распоряжаться деньгами, и, скорее всего, немалыми. Тут простор-то какой!.. Те, кто сейчас его вербует (Солоник знал, что это именно так и называется), прекрасно это понимают, но, связанные условиями игры, не могут ему сказать об этом прямо. Хм, занятная ситуация. Тогда, как говорится, не слишком ли быстро я бегу?.. Только теперь бы не выскочить из роли. А то вызовет недоумение... Надо отыскать верные аргументы. Ну помогайте, вербовщики!
— Вы совершенно не рискуете, — убеждал с открытой широкой улыбкой Нуллерман, — этот фонд — организация сугубо официальная, ее деятельность зарегистрирована и разрешена государственными органами, поэтому фонд может совершенно открыто выплачивать свои деньги любому человеку, проживающему в любой точке земного шара. Вы же всего лишь будете помогать ему в этом. Какие к вам могут быть претензии? — Фред просто расцвел в ясной улыбке.
— А названьице-то придумали, названьице-то, — постанывал Солоник. — Только за него засадить могут. Какое к черту освобождение? Дурацкое все, наивное...
— Это верно, — согласился иностранец, — но вы ведь не собираетесь записывать название фонда на транспарант и носить на груди по площадям. Кому оно известно, это название? Дело не в нем, а в действии.
— То-то и оно, что в действии вся опасность. Информация эта еще...
— Ну-у, это и вовсе сущий пустяк, — облегченно вздохнул Нуллерман, — она ведь будет устной. Сначала рассказали вам, вы — мне, а я — кому надо. И Горелов получит ее в готовеньком виде, тепленькую, на другой же день.
Дипломат добавил:
— На случай, если получите нечто более серьезное, продумаем бесконтактный вариант связи.
И тоже, впервые за весь разговор, натянуто и надменно улыбнулся.
Со встречи Солоник ушел усталый и разбитый, с чувством человека, попавшего в ледяной, бешеный водоворот и чудом спасшегося. Один нагрудный карман оттягивала увесистая пачка денег, в другом покоился список людей, сведения о которых интересовали Довлата Горелова и кого-то еще. Через неделю он передал Фреду Нуллерману первую информацию об одном из тех, кто был в списке, — о человеке, отбывающем наказание за совершение особо опасного государственного преступления.
Еще через неделю радиостанция «Свобода» передала сообщение о «гонениях» на этого «узника совести».
